Читаем Под солнцем и богом полностью

Незлобивое, тлеющее уютом начало приглашало в почти исчезнувший мир, в котором некогда обитали ее предки – как здравствующие, так и ушедшие из жизни: бабушки, дедушки, прочие отделяемые лишь поколением собратья по крови.

Помимо сходства прототипа, лубочно-семейственного, генами беззащитного, словно у черепахи, сбросившей свой панцирь, эту общность объединял один характерный признак: они выросли в черте оседлости преимущественно реакционных и нетерпимых к евреям стран – Польши, Украины, Литвы, откуда ее семья родом. Путь предков выпускнице факультета иудаики был известен отнюдь не по одним преданиям.

Умаявшись от нищеты и чесночной юдофобии, какая-то часть восточноевропейских евреев снялась с насиженных мест и в поисках лучшей доли разбрелась по белу свету, забравшись и в такие дали, как ЮАР.

За каких-то полвека в Южной Африке эмигранты не только пополнили собою средний класс, а и выдвинулись на ряд ведущих позиций – в бизнесе, науке, даже в политике, где заняли, на первый взгляд, бесперспективную нишу борьбы с апартеидом. Но, обосновавшись в обществе открытой конкуренции, стали меняться, хотелось им этого или нет. Пусть новый социум расово был к ним терпим и по любому поводу руки не выкручивал, легко ли возвести шалаш, продираясь через частокол локтей – этот перпетуум-мобиле Гуляйполя капитализма? Оттого, выдрав себя из магмы черты оседлости, где так трудно, зато дружно всем жилось, и, войдя в пенистую воду общества «рваных» возможностей, лубочные переселенцы душою потекли, но все же остались самими собой. Богом, что даровано, то даровано, в одночасье не изживешь, не разбазаришь. Их же детям, не говоря уже о внуках и правнуках, было уже не до задушевных песен, привезенных прародителями с собой…

Пока Дина везла пришельца к деду, обитающему в пригороде, ее посещали любопытные, конфликтующие друг с другом эмоции. Ей было одновременно вольготно от замаячившей впереди передышки и неловко от дискомфорта, который испытывал ерзавший рядом спутник.

Поначалу ей казалось, что раздражитель беспокойства Арона – его неурядицы, увязнув в которых, он вынужден опекать старика-развалину – немыслимое для белых в Южной Африке занятие. Невольно подтверждая гипотезу, спутник молчал, нехотя, односложно откликаясь. На вопрос «Откуда вы?» пробормотал уклончиво «Издалека», добавив после заминки «Потом расскажу».

Дина не была бы женщиной, если бы в какой-то момент не задумалась: «Может, это я его волную, и Арон кочевряжится, уместно ли подбивать клинья. Он ведь по факту поденщик, прибившийся за кров в услужение. А возможно, еще лукавее: влечения пока не осознает, вот и дергается, как не в своей сбруе».

Чуть позже Дина заметила, что на поворотах, когда внимание концентрируется на дороге, Арон украдкой поглядывает на нее. Интерес его самый что ни на есть мужской, поскольку тревога за безопасность маневра неуместна: водит она хорошо и зря не рискует. Почему-то в эти секунды шарм господина из загадочных, лубочных далей тускнел, навлекая тревожные мысли: по суматохе доверилась типу без роду и племени, как бы не накликать беду. Но, невольно отсылая себя к раввину, авторитетнейшему предводителю общины, быстро успокаивалась.

Дед принял Арона настороженно: набычился и глядел исподлобья. Но, услышав родной язык (пришелец поначалу заговорил по-английски) заулыбался, чего не делал с тех самых пор, как его парализовало. Дина изумилась: как это ей раньше на ум не приходило? За полвека дед даже не освоил походный английский, не говоря уже африкаанс. Оттого, вполне вероятно, не последнюю роль в размолвке с сиделками сыграло незнание языка, а не цвет кожи, на который, брызгая в бешенстве слюной, он ссылался. Если, конечно, саму болезнь, заарканившую тело и разум, оставить побоку…

Сама Дина мамэ лошн понимала лишь отчасти, а изъяснялась обрывками наиболее употребляемых фраз. Своим осколочным знаниям была обязана годам, проведенным у grandparents[43]. У родителей, вкалывавших как тягловые лошади, сил на ее воспитание не оставалось. До поступления в начальную школу в основном росла вне отчего дома – то у родителей отца, то матери, кроме деда Баруха, ныне покойных.

Между пришельцем и дедом завязалась живая беседа. Дед размахивал правой не тронутой параличом рукой, раскраснелся. Маска болезненной желтизны исчезла, на лице заиграли бусинки целительного пота. Радуясь метаморфозе, Дина даже не подумывала промокнуть влагу салфеткой.

В речевом потоке, казалось ей, приятном для обоих, замелькало «Паневежис», географическое название, известное Дине с младых лет. Именно там, в далекой Литве, родился дедушка – единственный (на этот день) близкий родственник, которого до болезни просто боготворила за мягкий нрав и отзывчивость. Внимательно вслушалась, продолжая хлопотать по дому.

Мамэ лошн, и без того воспринимаемый через пень колоду, зачастил слащавой фонетикой, ни на один из ей известных языков не похожей.