Рената запнулась, чувствуя неумолимо нарастающую эйфорию. Словно поощряя её в чём-то, постороннее влияние ежесекундно делало мир всё более простым, чётким, логичным; страх исчез в той же дали, что и усталость. Захотелось говорить, говорить…

Где-то вдалеке брезжило понимание, что доктор Кислых попросту неспособна на такое. Но ничего другого выдумать она не могла. Человек, как известно, так устроен: только обличив неизвестное, придав ему мал-мальски знакомый образ, он способен к его изучению.

— Сейчас я тоже чувствую постороннее присутствие. Мы коммуницируем посредством Ординатора. Нет никаких гарантий, что это она, что это доктор Кислых, — последнее она произнесла, откровенно подавляя громкий выдох — ощущения накатывали волнообразно и порою очень даже походили на предпосылки оргазма. — Но меня направляют, указывают. Пытаются показать нечто.

— Что именно? — Буров стоял там же; Рената не заметила, как чёрный гордеев лёг дулом на иную траекторию выстрела. Он по-прежнему смотрел в пол. Но уже под ноги ей.

Неясова схватилась на край стола, перемазанная склизким перчатка соскользнула, но женщина устояла. Следующая волна прошибла её от корней проклюнувшихся волос до мягкой кожи под ногтями ног. Мысль, мелькнувшая следом, вызывала стыд: ей никогда ещё не было так хорошо. Легко, просто, чисто.

— Рената Дамировна, — воззвал глухой голос Трипольского. — Возможно, это контакт!

Толчок вперёд, к столам с выпотрошенными чужими, она почувствовала кожей. Шагнула, несмело повинуясь. Взгляд лёг на куб с мозгом первого, затем второго. Что-то зашевелилось на задворках памяти при виде изъеденных червоточинами органов.

Сначала возникли образы. Если это и были воспоминания, то ей они не принадлежали точно: кафедра, луч старого проектора под потолком, огромная раздвижная доска с меловыми разводами и крашеный толстым слоем деревянный пол. Вокруг люди, лица их смазаны, молчат. И только один голос властвует над обширной аудиторией — с кафедры он достигает самых отдалённых уголков помещения и эхом возвращается обратно. Слов не разобрать. Он принадлежит женщине, но мощи и уверенности в нём хватило бы и на пару-тройку мужчин.

Образы схлынули так же внезапно, как и возникли. Подобно морской волне, они оставили после себя песчинки знаний, что вскоре залегли в каверны берега. Чужие воспоминания теперь стали её.

— Прионы… — прошептала она неуверенно.

— Что?.. — переспросил Трипольский, но сам уже отпрянул от стекла машинально — услышал.

— Прионы, — твёрже повторила Неясова и сглотнула, чувствуя как покидает её разум некто третий.

Точно очнувшись, стряхнув оцепенение, заговорил Ординатор:

«Прионы — белковые инфекционные агенты с аномальной третичной структурой, способные к размножению, но не содержащие нуклеиновых кислот».

Его слышали все. Ибо Буров заметно занервничал. Трипольский за стеклом принялся ходить взад-вперёд, делая всего по три-четыре шага. Он-то точно знал, что это.

— Почему Ординатор сообщил о прионах?..

Рената ничего не ответила Бурову. Ответ нарождался медленно, мучительно, карабкаясь из глубин памяти — то ли её, то ли чужой. Логическая связь между исковерканным мозгом чужих и упомянутыми Ординатором прионами выстраивалась фрагментами. Возник образ аборигенов Папуа — Новой Гвинеи. Сперва здоровых людей, изукрашенных красно-белым. А потом и больных: умственно отсталых, порою терзаемых конвульсиями.

Только после этого постороннее присутствие в разуме Ренаты окончательно истаяло. Она обессиленно опустилась на пол, жестом давая понять: всё нормально. Но Буров и не спешил к ней, держа пистолет обеими руками.

Мысль, к которой её вели всё это время, оказалась последней, прежде чем Рената потеряла сознание.

Пришельцы являлись каннибалами.

Глава 26. Тоннели

Сложно сказать, сколько прошло времени…

Пока она была без сознания, он воспользовался ею. Тело напоминало о том ежесекундно: саднила припухшая грудь, низ живота то и дело сводило короткими судорогами, чуть шла кровь. Но осознание изнасилования напрочь затерялось в кипучей гуще страха и смятения. Вика не узнавала сама себя: в голове пульсировала одна лишь мысль — во что бы то ни стало вытерпеть, выжить, выбраться.

Вика видела его лишь мельком. Грязно-белые сосульки волос почти закрыли лицо похитителя, когда он, оставив около неё раскрытый контейнер с сухой питательной смесью, пятился прочь. Он был молод, явно. Но что-то в его движениях, блёклом взгляде глубоко посаженых говорило об обратном…

Вокруг тускло светились голубоватым стены пещеры. Шнур, которым она была связана, ослаб, и Вика вскоре освободилась. Огляделась, сидя на полу и обняв колени. Одежда лежала тут же, частично порванная. От стен веяло теплом, но её не на шутку трясло.

Стараясь не шуметь, давя тихий кашель, Вика оделась прямо на полу. В шлёвках форменных брюк не оказалось ремня, а с кителя были зачем-то срезаны карманы. В остальном, если не считать пары порывов нательной рубахи да пришедших в негодность трусов, одежда осталась целой.