Весь день я боялась, что завотделением не согласится отпустить меня домой. Я не знала, какие у нее могут быть мотивы, но, возможно, она просто захочет показать свою власть. Это был мерзкий страх перед другим человеком. Лет до двенадцати я боялась таким страхом отца, а потом – только саму себя и того, что по какой-нибудь причине сойду с ума.

Наконец под вечер врач объявила, что завтра, в пятницу, отпустит меня домой на выходные.

– Я дам с собой таблетки на два дня, будешь их принимать, а в понедельник начнешь занятия с психологом, – сказала она.

«Хрен я сюда вернусь», – подумала я и стала изо всех сил ждать пятницы.

Утром за мной никто не пришел. После обеда – тоже. Телефона, чтобы позвонить матери или отцу, у меня не было, поэтому я начала волноваться. Наконец после четырех меня позвали на проходную. Я снова ожидала увидеть мать, но там опять стоял отец, только на этот раз без сестры. «Наверное, у него просто больше времени, чем у мамы», – решила я.

Отец протянул мне пакет с одеждой, потому что мои вещи так и остались запертыми в какой-то больничной каморке вместе с паспортом, и я ушла переодеваться.

Представления о том, что нужно носить в ноябре в Сибири, у отца оказались странные. Из пакета я достала легкий летний плащ, берет, носки и балетки. С большим трудом натянув балетки на носки, я попрощалась с Татьяной и положила на кровать крошке Наде свой ободок для волос.

– Принеси книжек каких-нибудь из дома, – попросила Татьяна. – Совсем читать нечего.

– Хорошо, – ответила я и поспешила уткнуться носом в пакет, чтобы скрыть поплывшие куда-то глаза.

Снова стало больно оттого, что было жалко всех здесь, но я не умела сделать для них ничего полезного. Чтобы находиться в психбольнице, нужна очень крепкая психика; моя, скорее всего, такой не была.

<p>Папина дочь</p>

Отец взял пакет с вещами, и мы молча вышли из барака.

Отец чесал вперед к воротам целенаправленно и уверенно, я шла медленнее и все время оглядывалась. Из окна мужского барака кто-то корчил мне беззубые рожи.

Проходя через ворота, я тихо сказала лохматой депрессивной собаке: «Пока, песик». Пес, сложивший голову на лапы, приподнял ее и посмотрел на меня вопросительно. Захотелось забрать его с собой.

Когда мы вышли за пределы психушки, мне показалось, что и я, и отец вздохнули с облегчением. Слева я увидела серый ноябрьский Енисей, подступавший вплотную к поселку. Замерзнуть ему снова не удалось, и он исходил паром. Справа была железная дорога, тянувшаяся вдоль берега, за ней лесистый пригорок, в сторону которого направился отец.

– Пойдем на автобусную остановку через лес, – сказал он. – Электричка еще не скоро будет.

Я давно никуда не ходила с отцом, поэтому успела забыть, что он никогда не идет рядом, а всегда немного впереди. Ему было важно быть впереди, указывать дорогу, чувствовать свою важность и превосходство.

Мы полезли на гору по тропинке, ноги сразу начали проваливаться в снег вперемешку с сухой травой и листьями, белые комья забивались в балетки, и я то и дело останавливалась, чтобы отряхнуть их с носков. Холодно не было, выраставшие из белых подушек серые деревья казались неправдоподобно красивыми, они забирали и мое внимание, и мой холод. Деревья покачивались и скрипели, и, сколько бы мы ни шли, лесу не было конца. Я начала думать, что к остановке мы не выйдем никогда. Из этого леса нельзя выйти ни к какой остановке, разве что к деревне Езагаш. Может, туда отец и вел меня все это время?

Отец шел очень быстро, как будто за нами кто-то гнался. Его беспокойство передалось мне, казалось, что по нашему следу уже пустили свору депрессивных психушечных собак.

Оглянувшись, я поняла, что за нами шел кое-кто еще.

Взбираясь на гору, мы отдалялись от Енисея, но он почему-то становился ближе. Каждый раз, когда я оглядывалась, река занимала все больше пространства, отвоевывая его и у земли, и у неба.

«Почему он принес мне балетки, а не зимние ботинки? В них же совершенно точно далеко не уйти», – наступив в очередной сугроб, подумала я. Может, отец и не планировал, чтобы я шла далеко, а там, куда мы идем, никакие ботинки мне уже не понадобятся.

Стало страшно, я впилась взглядом в спину отца, стараясь по движениям угадать его намерения. Его плечи попеременно двигались вперед и назад, голова крутилась по сторонам, высматривая возможную опасность или свидетелей. Очень захотелось встретить хоть кого-нибудь, кто мог бы увидеть нас двоих, но в лесу между железной дорогой и автомобильной трассой не было никого.

Впервые за многие годы я оказалась один на один с отцом и в его полной власти. Я поймала себя на мысли, что, возможно, мне стоит прямо сейчас развернуться и бежать со всех ног в обратном направлении.

Но в обратном направлении была только психушка и Енисей, и я продолжала как завороженная идти за отцом. Мне кажется, что с такой же неотвратимостью жертвы делают шаг к своему убийце, хотя все в его облике говорит: беги.

Неожиданно отец остановился.

Я пошарила в карманах в поисках ключей или чего-то острого, но нащупала только жвачку.