– Что же вы делаете, люди хорошие?! Испортите всю мою хвигуру, тогда совсем меня дед мой любить не станет. Пожалейте. Слышишь ли ты меня, Коля? Посмотри, посмотри, что они с твоей бабой делают? Если бы хотя обнял, я молчала бы... Коля!.. Мнут, как и ты меня в молодые годы! Во дают, во топчут, окаянные! Ты, Коля, где там? Живой хотя, а?

Пассажиры, что стояли поближе к женщине, начали оглядывать ее... и откровенно улыбались: тебе, тетка, уже все равно, какую иметь фигуру и Коля твой никуда не денется, если он не моложе. А Коля все же отозвался:

– Тута я. Тута...

Хотя и пришлось ему чуток покраснеть – за всю свою долгую жизнь с этой женщиной так и не привык он, показалось людям, к ее шуткам. А она молодец! С такой женой, по всему чувствуется, не пропадешь, хоть и горя иной раз хватить можно. Или не так? Лучше об этом расспросить бы самого Колю...

Тамара же выбивалась из последних сил, но, орудуя локтями и толстым, широким своим задом, как-то продиралась через джунгли пассажиров, чаще всего напрасно: никто почти не стремился платить за проезд. Здесь, правду говоря, и не добраться к карманам и барсеткам: зажаты люди со всех сторон, парализованы. А кое-кто и рад был такому, вовремя оценил ситуацию: это же надо быть контролерам большими глупцами, чтобы переться в такой ад. Поэтому они молча посапывали, наблюдая за всем, что творилось в автобусе.

Клавдия Степановна пожалела Тамару: как она там, бедненькая? От этой мысли избавила ее одна крикливая старушка, которой кто-то из мужчин наступил на ногу. Поднялся бедлам. Досталось бедному мужчине – не дай Господь. О себе он узнал много того, чего раньше, наверняка же, и не слышал. Клавдию Степановну эта сценка тронула больше, чем другие, а их за время стажировки было предостаточно, все и не вспомнишь. « В том же Душанбе женщины на мужчину таких помоев никогда не плеснут. Никогда. Стерпят. Там мужчина – хозяин. Везде: и дома, и на улице. Там он в почете. Неделю будет где-то бродить, как мартовский кот, и жена упрекнуть его не смеет. А когда гостей-мужчин приводит хозяин в свой дом, жена молча приготовит выпить и закусить, и сразу же исчезнет, более ее никто не увидит ... Это мы, славянки, сидим перед мужчинами, в рот им заглядываем, больно умными прикидываемся. Там – не так. А где лучше, где хуже – попробуй разберись в этой сложной, непростой жизни». Она припомнила того лохматого парня, который не пожелал плачивать за проезд, как на него шипели одни лишь женщины, и немного успокоила себя: «Хотя какие же у нас здесь мужчины? Может, они того и заслуживают?..»

Город разукрасили огни. Как-то незаметно подкрался вечер, меньше стало и пассажиров в автобусе, и Тамара, выкроив свободную минуту, подсаживалась время от времени к стажорке, рассказывала ей, как делать это, как – то... Клавдия Степановна кивала головой, благодарила.

– С первой получки с вас причитается,– не то чтобы серьезно, не то в шутку сказала Тамара и поспешила обилечивать очередного пассажира.

Клавдии Степановне захотелось почему-то побыстрее попасть домой, забраться в ванную и смыть всю тут грязь, которой, чувствовала, много налипло- пристало к ней сегодня на этой вот первой и , наверное, последней стажировке.

Надо было подумать, как жить дальше.

ДОРОГА

Домишко деда Макара на краю села. Стоит он на песчаном взгорке , неказист на вид, старый и уставший, как сам хозяин, и первый венец обнялся с землею – целуются. Два окна смотрят на улицу, остальные – три – следят, что делается на большом, несколько захламленном дворе, не упустят момента заглянуть и в садок, который, правду говоря, и садком назвать нельзя: в самом закутке огорода склонила на бок голову яблоня – единственное дерево осталось, да и то стоит, будто забытый людьми и Богом – вон через дорогу – телеграфный столб. На Макаровом огороде в войну разорвался снаряд, ударил ночью, а как только начало светать, хозяин повытаскивал из яблони осколки, сложил в кучку и прикопал потом в конце огорода, у самого плетня, а дерево залечил. Сколько лет оно уже умирает, даже цвета не бывает на редких зеленых сучках, можно было давно выкорчевать яблоню, однако Макару жалко: калека, натерпелась, страдалица, пускай живет помалу, пускай держится на земле, пока сама не упадет.

Сразу же за домом начинается кривая и ухабистая дорога. На глаза брать ее тяжело, ведь она ныряет с горки в лощинку, карабкается под гору, а потом и вовсе, после сотлевшего от времени мостика, врезается в кустистые деревья, и как она там бежит, как там живет, – Макару не ведомо: давно не выбирается он дальше своего жилья, но, говорят люди, будто председатель соседнего колхоза тот участок дороги, что на его территории, довел до ладу: подравнял, положил асфальт. «Вы, борчане, сами о себе заботьтесь».

Вот и получилось, что дорога всего в несколько километров разделена на две – ту, кривую и ухабистую, с глубокими колеями, колдобинами, и новую, где и наши шоферы, думает Макар, отводят душу.