Читаем Почему стоит читать? Сборник статей полностью

Здесь раздражительность Шелли берет верх над филантропическими чувствами, как это было и в случае его разрыва дружеских отношений с учительницей Элизабет Хитченер, а брачный эксперимент Шелли в области всеобщей благожелательности убедил его лишь в том, что он обречен существовать под одной крышей с двумя дьяволицами в женском обличии. Даже Гарриэт, возможно и потому, что отказалась кормить свое дитя грудью, утратила его благорасположение и теперь казалась всего-навсего «цивилизованным животным», непригодным к тому, чтобы делить его судьбу. Не исключено, конечно, что Шелли расстался бы с Гарриэт в любом случае, даже несмотря на общество Элизы, которое сделало для него ненавистным домашний очаг, и когда он влюбился в дочь Годвина[3] семейному счастью Гарриэт пришел конец. Шелли снова сделал все возможное, чтобы поступить в согласии со своими высочайшими принципами. Да, молодой человек – ему был всего двадцать один год – сбежал с шестнадцатилетней Мери Годвин в континентальную Европу, однако ему было нестерпимо думать, что тем самым он сделал Гарриэт несчастной и Шелли написал ей, пригласив присоединиться к нему и Мери и зажить втроем, так как это лучший способ разрешить неразбериху чувств, в которой они все оказались. Это предложение было так для него характерно! Он редко мог понимать чью-либо точку зрения кроме собственной. Вдобавок, даже покидая Гарриэт, он не видел ничего зазорного ни в том, чтобы занять у нее деньги, ни в своих заверениях насчет предстоящего ей, и, конечно, благополучного, разрешения от бремени (Гарриэт снова ждала ребенка). Ни в одной литературной биографии мы не найдем примера столь поразительно возвышенного эгоизма, проявляемого в столь драматической ситуации, а с тех пор как профессор Хотсон опубликовал найденные им письма Гарриэт, подобный эгоизм кажется особенно впечатляющим.

Мистер Оливер Элтон[4] даже утверждает, что Байрон, тоже эгоист, иногда как будто сожалел об этой черте своего характера, но эгоизм Шелли был всегда «безответственно-ребяческим»: ведь только ребенок не может понять, что, ударив товарища по играм, он причинил ему боль. Когда через два года Гарриэт утопилась в Серпентайне, Шелли очень искренно заявлял, что никакой ответственности за это не несет.

И все же факт остается фактом: невозможно, ознакомившись с биографией Шелли, не убедиться в том, что тот был, тем не менее, одним из благороднейших и наименее своекорыстных представителей человечества, хотя нельзя не признать и того, что поэт не был нормальным человеком. Он напоминает героя утопического романа Уильяма Морриса[5] «Вести ниоткуда». Герой не принимает условий существования в Англии XIX века, но с наивным удивлением узнает, что принципы устроения жизни в идеальной стране Утопия тоже могут сделать человечество несчастным, так как утверждаются они в несовершенном современном мире.

Шелли не был ни лицемером, ни обманщиком и все друзья дружно засвидетельствовали его искренность и добросердечие. Его друг Хогг[6] в своей книге изобразил Шелли со всеми свойственными ему эксцентрическими привычками, навязчивыми желаниями, иллюзиями и неспособностью вести жизнь обычного человека, но таков был стиль поведения поэта, одаренного свыше. Его жизнеописание, созданное Хоггом, всегда будет интересно хотя бы потому, что содержит знаменитый и всем теперь известный эпизод: Хогг вспоминает, как он впервые увидел Шелли и Мери вместе. Приятели отправились с визитом к Годвину, которого не оказалось дома, и они решили подождать его возвращения.

«Ну где же Годвин?» – то и дело вопрошал меня Шелли, словно я мог об этом знать. Я, конечно, не знал и, откровенно говоря, мне это было безразлично. Шелли нервно расхаживал по комнате. Стоя у книжных полок, я читал имена на корешках почтенных, старых, прославленных томов, когда дверь тихонько отворилась и кто-то пронзительно-звонко позвал: «Шелли!» Послышался столь же пронзительно-звонкий ответ: «Мери!», и Шелли бросился к двери словно стрела, слетевшая с туго натянутой тетивы лука в руках королевского стрелка. Юная женская особа, белокурая, белокожая, а точнее очень бледная, с острым взглядом, в платье из простой клетчатой ткани, что было необычным одеянием для Лондона в это время года, вызвала Шелли из комнаты. Он отсутствовал очень недолго, всего минуту-две, и вернулся со словами: «Годвина нет дома и ждать его не имеет смысла».

«Мы снова зашагали по Холборну. – Скажи на милость, кто эта девица? – полюбопытствовал я, – его дочь?

– Да. – Дочь Уильяма Годвина? – Дочь Годвина и Мери»[7].