…До села Тернаир, где кончался рейд «учителя Аджи-Умерова» и начинался бросок партизанских ходоков, оставалось еще километра три.

С мешком за плечами Алексей Калашников шел впереди. За ним спешила помощница — Дуся Глобина, низенькая толстушка. Она то и дело перекладывала с плеча на плечо свой тощий мешок, часто семенила короткими ножками, стараясь не отстать.

Не оборачиваясь, Алексей торопил девушку:

— Прибавь оборотов, курносая. Не отставай!

Та нагоняла, потом вновь оказывалась позади.

— Шире шаг, Дуся, шире!

— Вон, на бугре жандармы!

Алексей не сбавляет шаг. И не поворачивает головы.

— Вижу, — спокойно роняет он. — Идем, Дуся, не бойся.

Девушка бегом догоняет Калашникова. Семенит рядом. Кажется, что она старается спрятаться за его сильную фигуру. А слева, по склону холма, вытянувшись в цепь, с винтовками наперевес бегут жандармы. Их много — больше сотни, пожалуй.

— Прямо на нас наступают! — голос девушки дрожит. — Бежим, пока не окружили.

Калашников стал. Строго глядит в округлившиеся от страха глаза девушки.

— Дуся! Слушай меня! Учитель Аблямит и его жена рады жандармской охране. Понимаешь? Рады. Перестань пучить глаза. Улыбайся! Слышишь? Улыбайся! И когда они прибегут, тоже улыбайся!

— Хорошо! — мучительная улыбка кривит кругленькое личико девушки.

Калашников видит на лице Дуси страх и понимает, что в этом страхе — опасность.

Надо немедленно подавить его. Иначе…

И он раскатисто смеется.

— Ха-ха-ха! Не могу! Ей-богу, не могу! Кто ж так улыбается?

Пристальный взгляд девушки не отрывается от лица Алексея. Постепенно его спокойствие передается и ей. Углы пухленьких губ приподнимаются в улыбке — робкой, но все более похожей на настоящую.

— Вот это другое дело.

Леша трогает пальцем кончик ее носа.

— Так держать, курносая! Не трусь. Смелости ты, видать, не обучена. Придется как- нибудь рассказать…

Девушка семенит рядом, снизу вверх заглядывает Леше в лицо. Она чувствует твердость в его голосе, и ей становится легче. А жандармы все ближе и ближе.

— Может, увильнем как-нибудь, Алеша?

— Бегством от пуль не спасаются! Не страшны нам жандармы, не страшны! И знай: нет фрица, которого нельзя обойти.

— Но они такие разъяренные.

— А ты не смотри на них.

Дуся отворачивает лицо. Но слухом она улавливает топот, выкрики команд и, кажется, даже тяжелое дыхание бегущих. Они уже совсем близко. Вот уже перебегают дорогу и…, не оглядываясь на путников, удаляются.

— Окаянные! — тяжело вздыхает девушка. — Надо же так подгадать со своими проклятыми учениями. Сколько страху приняла!..

Когда обстановка разрядилась, Алексей заговорил по-другому:

— Страху, говоришь, приняла?

— Угу…

— И я принял.

— А говорил — не страшны жандармы.

Леша расстегнул воротник. Рубашка на нем мокрая — хоть выкручивай. По лицу струился пот.

— Не жандармов испугался — тебя. Не сдержи ты страх, сцапали бы нас…

Предгорье все гуще затягивала вечерняя дымка. Казалось, все дальше уплывали горы. На тех дорогах, которые вели в партизанский лес, показываться еще рано могли заметить полицаи. Пришлось нырнуть в густые заросли орешника и переждать.

Было уже темно, когда путники, войдя в лес, расположились поужинать перед завершающим этапом пути.

— Алексей Пантелеевич! А какую быль о смелости ты обещал рассказать? — напомнила вдруг Дуся.

— Быль? Расскажу… Ты, конечно, слышала поговорку: смелого и пуля не берет?

— Слышала.

— А я видел. И не раз. Было это в Севастополе…

Начал и вдруг умолк, будто запнулся. Потом повел рассказ дальше.

— Смелыми людьми наш Севастополь богат. Трусливые там не задерживались: к трусам пули липнут, как репей к кудлатой собаке.

Над притихшим лесом опрокинулась синяя чаша неба, полная звезд. На юге обозначились черные силуэты гор. Они величественны и загадочны в своем молчании. Может быть, поэтому так особенно звучат слова севастопольца Алексея Калашникова:

— О трусливых, Дуся, я так, к слову, сказал. Речь у нас о смельчаках. Так же? Я уже говорил, что Севастополь смелыми заселен густо. Что на кораблях, что в окопах. Был такой случай. Немцы прижали нас к самому берегу. Пятиться некуда — позади море. Стали мы на скалах. Уперлись, как говорят, насмерть. Немцы прут, как саранча. Силятся сбить. А мы уперлись в берег — метра не уступаем. И такое заварилось на этом Херсонесском мысу! Не расскажешь. «Штукасы» пикируют, сыплют бомбы. Снаряды, мины рвутся. Горит земля. Словом, пекло да и только. Бились моряки, об опасности не думали. Страху не знали. Но вот поднимается молоденький морячок, бежит по переднему краю: «Братки! Не пустим фрицев!» — кричит. По нему бьют — воздух звенит, а он бежит и свое: «Продержимся до вечера!» И, веришь, своим поведением придал силы даже самым смелым и отчаянным!

Отдохнули, пошли дальше в лес.

Шли молча, а девушке все еще слышался рассказ о севастопольцах. Вроде и простые парни, а словно из легенды. Одно слово — севастопольцы!

В лес, к партизанам!