Читаем Побратимы полностью

Любовь к родному краю зародилась в сердце Григория с детства. Научили любить его и мудрые рассказы деда-хлебороба, и школа, и книги и прекрасные народные песни.

Григорий рос здесь, в Ичках — степном пристанционном селе. Белые домики, утопающие в пышной зелени садов, днем и ночью гудки паровозов. А на юге — крымские горы — таинственные, плывущие в синей дымке, манящие. Здесь был первый школьный урок и первый поход в горы. Первые зерна хлеба, посеянные с отцом во вспаханную землю. Первый поцелуй юности. Первая борозда трактора, руль которого стал послушным в его окрепших руках…

А потом… Потом сражающийся Севастополь, овеянный пороховым дымом. Его крутые каменистые холмы стали местом и его, Григория, подвига.

Моряки стояли насмерть. Но развязка приближалась. И тогда из тысяч и тысяч героев были избраны те, кто должен составить отряды прикрытия. Эти отборные бойцы, среди которых оказался и Григорий, оружием и жизнью своей прикрывали наши полки и дивизии, оставлявшие Севастополь.

С боями отходили до самого Херсонесского мыса. Не заметили, как оказались по пояс в воде. Впереди было неоглядное море, а над головой навис гранитный выступ. Оттуда зло кричали фашисты:

— Рус, сдавайс!

Как вырваться из этой западни, расставленной морем и врагами?

Лихорадочно работал мозг, но все планы тут же рушились. Появилась мысль: «Лучше смерть, чем плен». То справа, то слева раздавались сухие и резкие хлопки. Григорий закрыл воспаленные глаза. На миг крылатое воображение перенесло его сюда, в эту родную степь. На ее огромной ладони он увидел все то дорогое, что вошло в жизнь с детства.

И тогда палец на спусковом крючке автомата разогнулся. Григорий облегченно вздохнул. И сразу жадно захотелось курить! Затянуться один-единственный разок! Рука привычно поползла в карман брюк, но, коснувшись воды, поднялась. И палец опять занял свое место на спусковом крючке. И снова он услышал, как то тут, то там хлопали одиночные выстрелы.

Внезапно почти рядом властно загремел чей-то бас:

— Борьба не кончена! Будем еще драться! Скоро ночь. В горах есть партизаны. Поймите это, товарищи!

Кто это сказал? Может, он сам? Ведь он тоже коммунист.

Люди стали ждать ночи. Им хотелось, чтобы она была самой темной изо всех ночей. И дождались. Брели вдоль скалистого высокого берега долго, медленно и осторожно. Потом выбрались на сухую землю и поползли… Подбирались к вражеским заслонам, таились за чьими-то трупами, молниеносно нападали и опять — вперед!

Немногие остались в живых…

Ему нельзя было идти в свое село. Там хорошо знали коммуниста Гузия. Пошел на поля. Шел от стана к стану и призывал хлеборобов прятать урожай, сжигать, но не давать врагу. Крестьяне укрывали его от злых глаз, ловили каждое слово о подвиге Севастополя, о неизбежной победе над врагом, о необходимости всем народом ковать эту победу.

Григорий не только говорил, но и слушал. Ему стали открывать свои сердца. Узнал, что есть в селах верные люди, незримыми нитями связанные с партизанами.

Кто они? Как с ними связаться? Григорий дважды ходил через мертвую зону в таинственный лес. Но партизан не встретил.

В те дни он заметил на себе пристальный взгляд молоденькой сельской учительницы. Когда вторично появился на полевом стане села Кирки[18], она, уловив минутку, тихо сказала:

— Григорий! Прибавьте к вашей севастопольской удали смекалку и конспирацию.

С того дня Григорий повел себя осмотрительнее. Кто она? Что кроется за ее советом? Только ли желание отвести от него беду? Пытался поговорить с ней. Но кроме того, что ее зовут Женя Островская, что она любит детей и свою профессию и что ребятишки при немцах остались без школы, ничего не узнал.

И лишь когда вместе с проводником из симферопольского подполья Сеней Кусакиным она привела его в партизанский лес и стала докладывать подпольному обкому, Григорий понял, что эта невысокая женщина в простеньком полушалке — подпольщица. И, конечно, не мог не проникнуться к ней чувством глубокого уважения, которое стало незаметно перерастать в любовь…

Теперь за его, Григория, спиной, уже не таинственный, а борющийся лес, друзья- партизаны и она, Женя Островская, а впереди — родная степь. Сейчас стемнеет, и он сделает по ней первые шаги. И запомнятся они ему, как первый школьный урок, первая борозда за трактором, как все первое, что он здесь пережил…

Когда на степь опустилась ночь, по глухим проселкам двинулись дальше. Спины горбились под тяжелой ношей. На груди, в такт шагам, покачивались автоматы. Четыре силуэта то исчезали в низине, то вновь маячили на фоне освещенного лунным светом неба. Казалось, что они плыли над уснувшей степью. Так всю ночь. Перед рассветом они вдруг исчезли. Пройдет ли в нескольких шагах труженик и зоркий следопыт степи — чабан, будет ли рыскать здесь угодливая фашистская ищейка-полицай или на бреющем полете проутюжит этот пустынный уголок гитлеровский коршун — ни друг, ни враг не должны заметить присутствия смельчаков.