Читаем Побратимы полностью

…Прошел еще час. Три удара по врагу нанесены. Теперь надо знать, что делается в Голубиной балке и в урочище Ямины. Там в густом мелколесье затаились еще две наши ударные группы — Николая Шарова и Александра Старцева. Мы уверены: они тоже готовы встретить врага. И если гитлеровцы пойдут в их сторону, ударят со всей силой, как бойцы Федоренко и Бартонга.

Но немцы втянулись в ту низинку северо-восточнее Голубиной балки, где сосредоточивались утром; они беспорядочно толкутся в ней, бросают в небо ракеты: зовут кого-то на помощь или сигнализируют разбежавшимся. Здесь, на Орта-Сырте, их со всех сторон окружает лес. И, конечно, под каждым кустом теперь мерещится им партизан. Потому и не идут они никуда из этой спасительной низинки, до которой, к сожалению, не долетают наши пули. Выручить немцев может только ночь. Ее, видимо, они и ждут.

Солнце клонится к закату. Лес хмурится. Тени становятся длинными. Мы с комиссаром стоим перед строем отряда. Федоренко докладывает: задание выполнено, отличился пулеметчик Капшук. Хорошо стреляли словаки. Благодарим Виктора Хренко, Клемента Медо, Войтеха Якобчика, Александра Гиру, Штефана Малика, Рудольфа Багара. Каждый протискивается к ним, чтобы крепко пожать руку, сказать слово привета.

— Ну вот, вы и постреляли, — говорит Мироныч. — Можно сказать, партизанское крещение прошли. И хорошо прошли. Поздравляем вас и желаем новых удач.

— Спасибо, товарищ комиссар! Будемо стараться! — дружно отвечают словаки…

Строй давно уже сломался. Над лагерем — людской гомон. Но вот Федоренко подает знак, и все умолкают.

— Разрешите, скажу пару слов.

Федор еще в азарте, говорит с жаром:

— Бежали мы туда быстро. Но достигли спуска в Голубиную балку и видим, что свежей тропы на спуске нет. Ясно: не этой дорогой будут возвращаться. Значит, как вы приказывали, встречать их надо на Яман-Ташской дороге. А туда еще бежать и бежать. Да на гору карабкаться. Потом снова бежать на сближение с противником, выбирать позицию. Быстренько завожу хлопцев в заросли и командую: бросай вещевые мешки! А они смотрят и не понимают, зачем бросать недельный запас продуктов. Пришлось построже повторить приказание. Сбросили. Побежали быстрее, влезли на Яман-Таш. Там тихо. Залегли. Ждем. Я всех предупреждаю, чтоб каждый выбрал себе цель. Когда немцы цепью по склону пошли, хлопцы подпустили поближе и дали залп. Немцы припали к земле, а мы по ним, лежачим, бьем. Вижу: особенно стараются словаки. Я вошел в азарт и кричу: огонь! огонь! А Миша Капшук отрывает щеку от пулемета и говорит: «Федор Иванович! Та воны вже сто раз убиты!»

Слова Кашпука, с огоньком пересказанные Федором, вызывают взрыв смеха. С разных сторон несутся возгласы:

— Мы видели, вы всех их скосили!

— Только один удрал!

— Да и того пометили пулей. Хромал, гад, когда драпал!

В зарослях мелькает коренастая фигура Бартоши. За ним четверо друзей. Они молча встают в шеренгу, и Бартоша в свойственной ему манере докладывает:

— Выполнилы!

С ним ничего не поделаешь. Приходится, как всегда, вытягивать из него подробности:

— Что, Василь, выполнили?

— Ну, ударылы.

— Кого?

— Та протывника ж.

— Ну и что?

— Вин побиг.

— А дальше что?

— И мы побиглы… До вас.

— А кто ж еще раз их обстрелял?

— Знов мы.

— Что, вы вернулись на скалу?

— Вин же вернувся за пораненымы. И мы повернулысь.

Правая рука Василия привычно тянется в карман за кисетом, всем своим невозмутимым видом парень как бы говорит: доклад окончен, пускайте на отдых…

Радость и горе партизан, как солнце с тучей, живут рядом. Подходит Котельников.

— Пулеметчиков и дозорных нашли.

Вот они, идут. Той же тропой, по которой только что вернулся Бартоша, с пулеметами на плечах, устало шагают Гриша Гузий и Алексей Астафьев. За ними тяжело переступает ногами Тургаев Турган. Он несет два автомата.

— Почему трое? — настораживаемся мы разом.

— Богомолов умер, — глухо говорит Григорий.

— Богомолов?!

— Да, там, на поляне, он первый открыл огонь по немцам. Первый их удар на него и пришелся. Его поддержал Тургаев. Но тут двумя пулями Сашу ранило. В лицо и в грудь. Мы с Астафьевым подоспели, когда Тургаев бился уже один. Отбили немцев. А Богомолова снесли в скалы и перевязали. Там он и умер на наших руках.

Весть о потере боевого соратника сжимает сердце.

Сгущаются сумерки. По каменистой тропе мы поднимаемся обратно в тот лагерь, где ночевали прошлой ночью. На ходу рождается решение: лагерь, при защите которого смертью героя пал коммунист Александр Богомолов, назвать Богомоловским.

Саша лежит на маленькой каменистой террасе, у свежевырытой могилы. А мимо, один за другим, с печальными лицами медленно проходят боевые товарищи. Каждый думает, что именно он обязан Саше своей жизнью. И каждый долго задерживает на нем прощальный взгляд, приостанавливается на мгновение, обнажает голову и нехотя уходит с террасы, уступая место другим.

И кажется, что эту строгую воинскую скорбь разделяют с нами и темный лес, и безмолвные скалы. Здесь, на израненной крымской земле, партизанская бригада оставляет еще одну частицу своего сердца…