Читаем Победоносец полностью

Моё первое воспоминание: в погружённой в декабрьский мрак комнате горел живым огнём фонарь “летучая мышь”, освещая неровным светом грубые бревенчатые стены, массивную деревянную мебель отцовской работы и не покрытый коврами деревянный пол, по которому странно бегали дрожащие тени, отбрасываемые покачивающимися от сквозняка, грубыми льняными шторами. Несколько минут назад в соседней комнате стих материнский вопль, разрывающий мою испуганную детскую душу, и я перестал зажимать своими вспотевшими ладошками уши Ратибора. Мы с братом прятались на новой русской печи, построенной по старинному манеру, лежали на старых и очень больших гусиных подушках, с головами накрывшись обработанной овчиной, и в темноте, против воли, слушали страдания роженицы, прерываемые заунывными завываниями северного ветра, безжалостно врезающегося в стены нашей крепкой избы, также отстроенной по старинному манеру ещё до нашего рождения. Мать рожала долго: схватки начались перед закатом, и до рассвета оставалось совсем недолго, когда она вдруг умолкла. Подождав совсем немного и всё-таки отстранив руки от Ратибора, я, по его мерному сопению и его переставшим мокнуть от слёз щекам, понял, что он заснул. Аккуратно, чтобы не разбудить дорогого брата, я спустился с печи по деревянной лестнице на широкую лавку, а с неё тихо спрыгнул на голый пол. Я хотел узнать, почему мама замолчала, хотел открыть ведущую в соседнюю комнату тяжёлую деревянную дверь с резной ручкой в виде совы, но вдруг дверь сама отворилась прямо передо мной. От детского испуга я резко отпрянул назад и невольно сел на лавку, и в следующую секунду отец протянул прямо в мои руки свёрток белой материи, который сразу же показался моим ещё не успевшим налиться силой рукам необычайно тяжёлым. Увидев, что мне вверили крошечное дитя, я испугался ещё сильнее и чуть было не протянул свёрток назад отцу, как вдруг он положил свои большие руки поверх моих и, заглянув в мои глаза, впервые в жизни заговорил со мной на равных – с этой ночи он только так со мной и разговаривал, как мужчина с мужчиной. Он сказал: "Держи её крепко, Добронрав. Это твоя сестра. С этого момента ты должен заботиться о ней так же, как заботишься о Ратиборе". Я тут же интуитивно прижал свёрток к себе покрепче, отчего младенец вдруг закряхтел, а отец, больше не обращая внимания на мой испуг, ушёл назад, в комнату к моей умирающей матери, и… Больше не вышел оттуда.

У меня был замечательный младший брат и была прекрасная младшая сестра. Лучших не могло быть. И так со всей моей семьёй – лучшей быть просто не могло.

Мать звали Ефросинией. Ей было тридцать три, когда она умерла спустя несколько минут после того, как разродилась Полелей. Отцу в ту ночь было тридцать семь. Я был их старшим ребёнком, мне было четыре года, а Ратибору через десять дней должно было исполниться два года. Женщина, волосы которой я любил перебирать, лежа в своей безопасной постели и слушая мелодично рассказываемую мне и Ратибору сказку, та, чей запах действовал на меня успокоительно, и волшебный голос которой был способен завораживать мой слух – первая страшная потеря в моей жизни и, пожалуй, единственная, которую я действительно не мог предотвратить.

Далее мои воспоминания становятся прерывистыми и кружатся перед глазами, как заново раскрашенные стёкла давно померкшего калейдоскопа: моя первая настоящая рыбалка с отцом, на которой я сваливаюсь с лодки и промокаю насквозь; Ратибор вылавливает первую для него рыбу и сразу же, по доброте душевной, выпускает её назад в озеро; мы с отцом собираем кедровые орехи в лубяные лукошки деда Бессона; Полеля, врезавшись лбом в берёзу, теряет свой первый молочный зуб; отец дарит мне свою любимую удочку; Ванда вслух мечтает и обещает выйти замуж только за любимого; Ратибор впервые влюбляется и сразу же познаёт безответность; Отрада тайком улыбается моему лучшему другу Громобою; Полеля плетёт венки из ромашек и колокольчиков и запускает их по реке; дед Бессон угощает нас свежими огурцами с липовым мёдом; Утровой берёт меня с собой на первую в моей жизни охоту, на которой мы добываем трёх тучных зайцев; дед Бессон объясняет, как наш род связан с совами; отец впервые называет меня Победоносцем…

Картины прожитой человеческой жизни вспыхивают в моём сознании ослепительными пятнами и безжалостно гаснут в кромешной темноте… В пространстве постоянно звучит и вырисовывается филигранным призраком сначала большая двойная буква “П”, как “ПП”, а после, когда я понимаю, что она значит – Победоносец, Платина, – появляются новые буквы: “ТтТ”. Я так и не понял, что они могут обозначать.

***