– Аркадий Григорьевич, вы меня удивляете. Кстати, позвольте полюбопытствовать: откуда у вас это полотно?

– Я приобрел его у частного коллекционера, – нехотя признался депутат Моссовета. – Еще в 1949-м году, в Ленинграде, когда был временно прикомандирован к местному обкому.

– «Ленинградское дело»?

– Оно.

Опаньки! Так этот хорек, оказывается, еще и персонально к моим послевоенным бедам мог иметь отношение? Ах ты ж, с-сука! Знал бы раньше, я бы по-другому с тобой разговор строил!

– Понятно… Но в данном конкретном случае скверно даже не то, что «приобрел у частного», а то, что затем, вместо того чтобы передать картину великого художника в дар Русскому музею или Третьяковке, вы частнособственнически повесили ее у себя в кабинете. Как ни крути, приходится согласиться с мнением пенсионера Гиля: поступок, не красящий.

– Да-да, Владимир Николаевич! Я только теперь начинаю понимать, что был абсолютно, преступно не прав… Но… Как же мне все это… э-э-э?

– Нет ничего проще. На днях заглянете под каким-либо предлогом к следователю, ведущему ваше дело, и невзначай попросите уточнить список похищенного. А заполучив оный, ужаснетесь, посетуете, извините, на «дуру жену» и пересчитаете стоимость похищенного. Уменьшив в разы.

– Завтра! – взвился ужом Аркадий Григорьевич. – Завтра же с утра и поеду!.. Владимир Николаевич! Вы – гений!

– Бросьте. Я всего лишь… парадоксов друг.

– Я… я… ваш вечный должник!

Это само собой разумеется! Особенно теперь, когда я узнал про твое ленинградское прошлое, гнида!

– Сочтемся, Аркадий Григорьевич, всенепременно сочтемся… А пока – можно вас еще чайку попросить? Больно уж у вас вареньице…

– Да что там чаек?! Да мы с вами сейчас и чего покрепче сообразим! – ответственный партийный работник рванул кухонную дверь и завопил вглубь своей стометровой халупы: – Аллочка! Возвращайся к нам! Бегом, солнышко, бегом!..

* * *

– Аллё!.. Начальник?! Это я. Вавила.

– Можешь не представляться. Тебя и Никиту Сергеевича по голосу я узнаю всегда.

– Они решились. Хату на Марата ставим завтра.

– Да иди ты? Ай, молодца!.. А время?

– Не знаю. Барон сказал – ближе к ночи пойдем. И меня с собой тянут. Уж как я ни отбрехивался…

– Абсолютно логично. Так что не стоило и начинать. Отбрехиваться. В любом случае, готовь дырочку, Вавила.

– Какую дырочку?

– К ордену. «Почетному барабанщику РСФСР».

– Опять начинаешь, начальник?

– Всё-всё. Прости. Невольно вырвалось… Короче, завтра ступай на дело спокойно и – не дрейфь. Наши люди будут повсюду. Так что в обиду мы тебя не дадим. Разве что слегка мордой по асфальту поволотузим. При задержании.

– От спасиба, начальник.

– Не за что. Это, дружище, для твоей же пользы. Чтоб убедительнее выглядело. Всё. Если вдруг какой форс-мажор случится – сразу набирай меня.

– Чего случится?

– Я говорю, если какие новые вводные у Барона нарисуются – тут же звони мне. В отдел. Телефон мой служебный помнишь или повторить?

– Помню.

– Вот и ладушки. Тогда спокойной ночи, друг сердешный.

– Угу… Это у вас она спокойная, а у меня очко так и играет.

– А ты валерьяночки прими. Ректально…

Глава шестая

– …И если ситуация с наглядной агитацией в отделах более-менее сносная, то вот стенная печать!.. Это, товарищи, простите за грубое слово, ни в какие ворота! А ведь как сказано в ведомственной Инструкции МВД за № 64/15 от 7 мая сего года, «талант и компетентность, инициатива и страстность печатного слова – все это должно лечь на алтарь стенной печати»!..