Читаем По Москве полностью

- Русским словом от интервенции защищается!

И у его революция!

- А на Хитровке, сам видал, тоже граждане, интервенция! Хитровка, ровно нэпманка - побелена и плакат: запрещается сквернословие... и кушин как у нас - для плевков...

- А кто заплатил, что плевал? Довольно себя уважая, плюй куда просит душа. А подобный, граждане, кушин - хорош для прочистки нутра...

И озорно подойдя к высокому узкоплечему кувшину, бесконечно повторяющему себя самого на всех площадях и бульварах, с надеждой поднять санитарный стаж города - Сашка-"стрелец", ровно тугой мяч в него кинул. Пригнувшись, ка-ак рявкнет в него это самое, что под штрафом воспрещается.

И кувшин, как заждавшийся, тотчас поспешно отбросил к ушам милицейского - густое, знакомое слово.

- Три рубля штраф! - сказал милицейский, и, свистнув другого, схватил Сашку за руку.

- Платить тебе за китайца, - грохочут кругом.

- Ах, мать-честна, уж "стрельчат" целый хвост, разыграют милицию!

Подбашенных жуликов невидимо вокруг Сашки, подмигнул он им и пошло; искра за искрой - пожар. На Сашкин штраф, значит, за канпанию.

- За что, граждане, именно поведен гражданин? - вопрошает запевало.

Ему спешно двое: за то именно поведен гражданин, что в кувшинчик сказал - выразился. И ка-ак хватят то самое...

А третий четвертому: ноньче строжайший запрет...

И опять по статьям - на что именно...

Милицейским всех не перебрать, здоровы черти, в чем путевом солидарности нипочем не добиться, а тут, словно мать одна родила: кроют.

- Пока до милиции добредут, отведет публика сердце, настроят этажей...

- Оправдают трешницу!

- Посвятили кушинчик-то... будут знать - ставить. Я, граждане, как тот товарищ, довольно уважая себя, повсегда рядом сплюну...

- Ой стрельцы, тетку Васиху взяли!

Визганули мальчишки, просыпались, как горох, на Гражданскую. Новые два милиционера, гордясь своим обхождением, вежливо под локотки, как щуку под жабры, тащили на извозца беспатентную тетку.

Жужжит рой: овощные, мясные, фруктовые... на свои скамьи встали селедочные, хоть и знают, вот-вот опять будет улов.

Любопытно как Васиха обкладывать станет... горласта.

Откуда ни возьмись из-за ларей монашка, и пока что без властей - успела торгануть и четками, и святостью, и самой тьмой египетской - и опять за галантерею...

Ларек к ларьку - обвешаны ситцами, узорным платком, веницейскою сеточкой, по окраинам еще модной.

- Гражданка, аккурат вашей дочке в фасон: в лоб звезда - лазоревый бисер, сзади косу вобрать, как рака в сеть...

- Бреши ты, калуцкая... не в сеть, на лучину, чай, рака берут!

- Лучина те в рот. На ворону на палую в сеть ходит рак.

И пойдут за рака в драку.

--------------

II.

VICTORIA REGIA.

Совсем вблизи башни, трамваев, узорных ларей, по широкой улице, где в глубоких дворах приседают за густыми деревьями церкви, бывало посещаемые патриархом, раскинулся ботанический сад. Последнее время на его воротах то и дело торжественный и надменный плакат:

"Гигантская белая лилия, Виктория Регия, - расцвела".

Ходили к этой лилии экскурсии: мелкие, как плотва, октябрята, и веселые, с красным платком пионеры, и физкультурники в трусиках. Экскурсии задерживались, случалось, под башней скоплением вагонов Букашки, и яростно, по свежей выучке, не теряя времени, тут же старались те, что постарше, о ликвидации темноты.

Друг перед дружкой торопились раскрыть подбашенцам чудеса в ботаническом. Зазывали взглянуть на хищный цветок, жрущий муху, на листы регии, где встать может взрослый и плыть, как на плоту.

И ведь успели: сманили сапожников и селедочных, и ларек канцелярских принадлежностей - Дарью Логовну Птахину с Шурочкой.

Первые сходили сапожники, вернулись, ругались. Спрыснули Викторию Регию тут же в пивной, и обидно вдруг стало, что за свои деньги глядеть было - кот наплакал.

- Цветок промеж листьев, как хрен, один и не фасонист. Та-ж кувшинка прудовая, поздоровей, да махристей.

Дарья Логовна пропустила цветок и совсем было на сад махнула рукой.

Свое горе-забота у ней, так, на минуту ребята раззадорили, а то не ее вовсе и дело по садам бегать...

Но Шурочка, племянница, вторая ступень, пищит да звенит, как комар:

- Новый бутон у Виктории налился, пойдем бабинька...

Большая забота у бабиньки, а у Любиньки жизнь не стоит.

Пошли. Радостно Любиньке пройти между столетних пиний и лиственниц

в отменном порядке увидеть цветущие клумбы, за ними горку с камнями и кактусами.

- Бабинька, вдруг двугорбый верблюд пробежит!

- Верблюду небось обучили, да без штанов парней бегать, а уж лучше-ль нас будете, еще погадаем, - ворчит бабинька, свою думу думает.

Ходили в оранжерею, теплую и приторную, дивились в мелких горшках расставленным хризантемам, сикламенам и примулам. Прикидывали, чтобы купить позаметней, да подешевле. И, нанюхавшись до чоху махровой гвоздики, ничего не купили: прошли к другому входу, где уже толкались загорелые, как арапчата, пионеры и, почему-то понизив от волнения голос, спрашивали: зацветет? зацветет?

И сейчас, как вчера, как все дни, отвечал бледноликий, суровый ботаник: - по всем признакам цвести станет завтра.