– Почти. – Он остановился у поворота лестницы – она слышала, как, продолжая двигаться, взвизгнула его ладонь, потом прихлопнула перила. – Сегодня кончу. Сперва еще надо подготовить этот чертов экзамен по ЭЗС.

Последнее означало "Эволюция здравого смысла", самый знаменитый из его курсов (записалось двенадцать студентов, ни один из которых не имел и малейшего сходства с апостолом), начинавшийся и завершавший ся фразой, которой суждено когда-нибудь стать крылатой: "Эволюция смысла представляет собой в каком-то смысле эволюцию бессмыслицы".

2

Полчаса спустя Джоун взглянула в окно балконной двери поверх усыхающих кактусов и увидела какого-то мужчину в дождевом плаще, с непокрытой головой, похожей на полированный медный шар. Он с большим энтузиазмом звонил у парадной двери красивого кирпичного дома по соседству. Старый пес, стоявший подле него, имел вид столь же простодушный, что и сам звонивший незнакомец. Мисс Динглдон вышла со шваброй, впустила в дом нерасторопного, важно ступавшего пса и направила Пнина к дощатой резиденции Клементсов.

Тимофей Пнин уселся в гостиной у Клементсов, закинул ногу на ногу ро amerikanski (на американский манер) и пустился в ненужные подробности. Это было "куррикулюм витэ", жизнеописание, сжатое до размеров ореха – кокосового ореха. Родился в Санкт-Петербурге в 1898-м. Родители умерли от тифа в 1917-м. Уехал в Киев в 1918-м. Пять месяцев находился в Белой армии, сперва в качестве "полевого телефониста", потом в военной разведке. После вторжения красных в 1919-м бежал из Крыма в Константинополь. Завершил университетское образование…

– Подумать только, я была там в детстве, в том же самом году, – сказала Джоун радостно. – Отец поехал в Турцию с правительственным поручением и взял нас с собой. Мы с вами могли там видеться! Я даже помню, как будет на их языке "вода". Там был такой садик с розами…

– Вода по-турецки есть "су", – сказал Пнин, лингвист поневоле, и продолжил рассказ о своем увлекательном прошлом: – Завершил университетское образование в Праге. Был связан с различными научными учреждениями. Потом…

"Как говорят по-английски, намного короче говоря: населялся в Париже от 1925, покидал Францию от начала гитлеровской войны. Есть теперь здесь. Есть американский гражданин. Преподаю русского и другие такие предметы в Вандальском университете. От Гагена, главы германского отделения, доступны все рекомендации. Или от Университетского дома холостых вандальских преподавателей".

А что, там ему было неудобно?

"Слишком много людей, – сказал Пнин. – Любопытных людей. В то время как сейчас совершенно для меня необходим специальный покой и уединение". Он откашлялся в кулак, издав при этом неожиданно глухой и утробный звук, чем-то напомнивший Джоун о профессиональном донском казаке, с которым она когда-то была знакома, потом решился: "Я должен предупредить: будут вытащены все мои зубы. Это омерзительная процедура".

– Ну что ж, пошли наверх, – сказала Джоун жизнерадостно.

Пнин заглянул в розовостенную, всю в белых оборочках комнату Изабел. Хотя небо было из чистой платины, вдруг пошел снег, и его медленный, сверкающий обвал отражался в безмолвном зеркале. Пнин скрупулезно исследовал "Девочку с котенком" Хекера, висевшую над кроватью, а также "Козленка, отставшего от стада" Ханта над книжной полкой. Потом подержал руку на некотором расстоянии от окна.

– Однородна температура?

Джоун метнулась к батарее.

– Раскаленные, – сказала она.

– Я ставлю вопрос – есть ли течения воздуха?

– О да, воздуху сколько угодно. А это ванная – маленькая, зато ваша собственная.

– Ля душ нету? – осведомился Пнин, поднимая взгляд. – Что ж, так, возможно, даже лучше. Мой друг профессор Шато из Колумбийского однажды поломал ногу в двух участках. Теперь я должен подумывать. Какую цену вы приготовились запросить? Я спрашиваю это, потому что я не буду давать больше, чем один доллар в каждый день – не включая сюда, конечно, прокармливание.

– Идет, – отозвалась Джоун, улыбнувшись своей беглой, дружелюбной улыбкой.