Читаем Площадь полностью

Поднаторевший в изучении философии, он не мог проглядеть эту историческую аналогию и самостоятельно пришел к выводу, что в этом смысле Маркс был просто учеником и последователем Гегеля. Гегель первым снял с Библии ее исторический флер и, затушевав местный колорит, вывел на ее основе свою теорию «абсолютной идеи», берущей начало из «абсолюта» (мирового духа), где развитие идеи проходит в «стихии чистого мышления», раскрывая свое содержание в системе связанных и переходящих друг в друга логических категорий. Получается, что философское учение Гегеля — всего лишь перевод Библии на некий международный язык, вроде эсперанто. Чем правдоподобнее и выразительнее подлинник, тем правдоподобнее и выразительнее его перевод. Карл Маркс нарядил этот сконструированный и любовно вылепленный предшественником и учителем голый манекен в одежду по своему вкусу. Эта одежда представляла собой мантию из марксистской политической экономии и утопической теории идеального человеческого общества.

Подобно тому, как в современной церкви невозможно отыскать простой и честный энтузиазм и искреннюю веру, какие существовали на заре возникновения религии, так и в коммунизме, хотя он и вобрал в сферу своего влияния немалую часть земного шара, давно уже исчез тот простой и честный дух, который заставлял его основоположников думать правильно и справедливо. Подобно тому, как в представлении европейцев гегелевская философия стала опиумом, несмываемым токсином, так для Ли Менджюна пережитое в сталинском обществе стало тем, от чего нельзя избавиться. Потому что на этом шаманском камлании поклонялись кумирам, за которыми ничто не стояло. Там предпочитали постигать правду не собственной головой, а полагаясь на заклинания. Здесь правила не душа, а железный кулак. Это была не любовь и прощение, а ненависть и возмездие. Это была страна, которая предпочла Маркса догматам Русской православной церкви.

В системе сталинизма пока не появился свой Мартин Лютер. Того, кто осмеливался противопоставить себя кремлевскому режиму, ждала неминуемая гибель в застенках незнающих жалости инквизиторов. Их всевластие пока неколебимо. Подобно тому, как уже две тысячи лет откладывается второе пришествие, так уже тридцать лет откладывается создание коммунистического рая. Вот до этого места и добрался своим разумением Ли Менджюн. Дальше дороги нет. Пропасть. Дело было не только в том, что ее не перепрыгнуть и не на чем спуститься вниз. Менджюн все больше терял веру в то, что сможет прорубить в этих страшных джунглях достаточную для себя площадку, веру в свои силы и интеллектуальные возможности. В северокорейском обществе невозможно было жить так, чтобы в союзе с кем-то совместно разрешать проблемы. Это все он знал еще до начала войны. Он приготовился долго ждать. Нельзя быстро найти заклинание, управляющее ходом истории, и нельзя покончить с жизнью. Он будет терпеть, пусть понемногу, но своим умом продвигаясь вперед. Однако разразилась война, и он попал в плен. Представляя, каково может быть в Северной Корее отношение к людям, которые были схвачены врагом, а потом вернулись назад, Ли Менджюн не желал для себя такой судьбы. Было ясно, что там он не сможет устроить для себя такую жизнь, чтобы провести остаток дней, получая хотя бы некоторое признание окружающих, спокойно, но в соответствии со своими убеждениями и возможностями. Как человека, зараженного бациллой империализма, его будут чуть что привлекать и заставлять каяться. Живя среди людей, он все же будет изгоем. Что можно предпринять в таких обстоятельствах?

Нет, на Север возвращаться нельзя. Как быть? Выбрать Юг?