Читаем Плохая мать полностью

– Я это... хочу вам... девушку... в общем... показать... как она... вам... я... у меня же... папа...

Гоша привел Наташу.

Мама без особой радости накрыла на стол. Она держала слово, данное Александру Марковичу, – «присмотреть» за Гошей.

Все расселись.

– А Наташа ремонт начала делать, – сообщил Гоша, – обои вот решили поменять... И пол тоже...

Мама сидела, сдвинув брови. Гоша нервничал, не зная, как реагировать.

– Слушайте, – вдруг очнулась мама, – а поживите здесь неделю? А то мне Машку не с кем оставить. А у меня командировка.

С кем меня только не оставляли... У мамы были дежурства или командировки. А садик вечно был закрыт на карантин.

Чаще всего со мной сидела мамина знакомая – горбатая лилипутка Ирочка. Она была ненамного выше меня, и я любила кататься у нее на горбу. Она лихо забрасывала меня на спину, кричала «иго-го» и скакала по комнате. Только просила: «Отпусти горб, держись за шею». Кстати, я ее считала красивейшей из женщин и очень хотела быть на нее похожей.

Однажды я потеряла любимую игрушку – маленькую собачку. Искала везде. Плакала горько и безутешно.

– Не плачь, – сказала Ирочка, – сейчас найдем.

Она села в углу комнаты и прошептала:

– Поиграй, поиграй и отдай.

– А ты кому говоришь? – спросила я.

– Домовому, – ответила Ирочка.

Вечером я нашла свою собачку на своей кровати за подушкой, хотя днем переворошила все – ее там не было. После этого случая я специально прятала вещи, чтобы Ирочка опять позвала домового. Я думала, что увижу его.

А однажды мама отдала меня «напрокат» своему другу дяде Леше, а сама уехала. Дядя Леша делил имущество бабки-покойницы, на которое претендовали еще трое родственников. Дядя Леша хотел обойтись мировым соглашением и играл роль отца-одиночки, а меня демонстрировал в качестве «дочки». Я была симпатичной девочкой, с косичками, бантиками, большими влажными глазами, как у подбитой лани (выражение дяди Леши). Дядя Леша рассказывал родственницам о том, как умерла его (мифическая) жена и он остался один с дочкой на руках и как ему тяжело и как он меня любит и больше никогда не женится. У меня слезные каналы расположены близко, а воображение хорошее, и в этот момент я начинала вполне натурально рыдать, представляя себе умершую маму и дядю Лешу в роли папы. Родственницы кинулись меня успокаивать и отдали спорное имущество дяде Леше. Даже свое предлагали, но он благородно отказался.

– Слушай, Ольга, давай этот способ возьмем на вооружение, – кричал маме дядя Леша, – ты не представляешь! Пять минут, и все рыдают, все счастливы. Я до этого четыре месяца с ними бодягу разводил. Надо Машку использовать. Гениальная актриса. Комиссаржевская! Как она рыдала натурально!

* * *

Гошина Наташа была тоже удивительной девушкой. Маленького роста, всего метр пятьдесят. Коренастая, с перевязочками на руках и пухлыми щечками, как откормленный младенец. Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать. Было двадцать пять. Наташа все время улыбалась. Даже тогда, когда говорила. На самом деле это была не улыбка, а гримаса – особенность строения челюсти, когда уголки губ все время вздернуты вверх.

При своем росте Наташа не носила каблуки, что меня потрясло. Я привыкла, что у мамы даже домашние тапочки были на каблуках. Наташа же ходила по дому в разношенных туфлях, перекатываясь с ноги на ногу, как уточка. Стояла, уперев пухлые ручки в крутые бока, заломив кисть.

Она приходила с работы и переодевалась в мужские тренировочные штаны – ядрено-синие, синтетические, со штрипками и дутыми коленками. Она натягивала их на живот под грудь. Грудь уютно лежала на животе, отчего я тоже открыла рот – Наташа терпеть не могла носить бюстгальтер и при малейшей возможности избавлялась от белья.

– Сейчас сиськи распущу, – говорила она и вытягивала лифчик через рукав. Грудь перекатывалась с одной стороны на другую. Тяжело и внушительно.

Со мной, девочкой, она с радостью делилась «женскими проблемами».

– У меня же гипергидроз...

– Что? – не понимала я.

– Вот, – поднимала руку Наташа и показывала подмышки в потных разводах, – повышенная потливость.

Каждое утро и каждый вечер Наташа обильно посыпала себя детской присыпкой. Присыпка осыпалась на паркет. Пол в квартире все время был припорошен.

– Надо выщипать бороду, а то уже завивается, – сообщала Наташа, – и живот побрить, а то уже меховой стал.

– Что? – опять не понимала я.

– Ну, у меня этот, гипертрихоз, повышенная волосатость, – разъясняла Наташа и показывала бритый живот, на котором начинали расти волосы – «подлесок», как она выражалась. – Я что? Уродка? Нет. Есть и пострашнее. И ничего – живут себе, – уверенно заявляла она, – как говорится, пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Гошу привлекла в ней, конечно, не внешность. Наташу отличала детская подвижность души, что умиляло, восхищало и не переставало его удивлять. Она не могла, не умела пройти мимо. Подходила к пьяным, валяющимся около метро, – просила встать, сказать адрес, останавливала прохожих, чтобы помогли довести. Кидалась на помощь женщинам с колясками.