Читаем Плохая дочь полностью

Мои близкие тут же стали предлагать варианты, во что можно превратить бабушку. Сын агитировал за шахматную фигуру, бутылку коньяка или его содержимое. Тут на целое научное открытие тянет – вряд ли кто-то превращал прах в коньяк или в вино. А прах вообще можно в жидкость перевести? С таким интересом он обсуждал идею лишь тогда, когда в классе десятом попал в студенческую компанию кафедры физики низких температур. Эти физики водку сначала погружали в жидкий азот, а потом намазывали ее на хлеб. И дали попробовать моему сыну – исключительно с целью заинтересовать наукой. Тогда я поинтересовалась, не превращают ли они, наоборот, закуску в жидкость.

– Давай не будем ставить эксперименты на бабушке. Хочет – пусть летает, – взмолилась я.

От шахматной фигуры бабушка отказалась, поскольку не знала, кем хотела быть. Точно не конем, хотя эффектно. Ладьей – фу, банально. Пешка – не наш уровень. Королевой – бессмысленно.

Дочь агитировала за мягкие игрушки. Она увлечена шитьем и хотела зашить бабушку в какого-нибудь ежика или пингвина, сделанного своими руками. Ну или на худой конец в прихватку для кухни. Ведь зашивают лаванду в подушечки-сердечки, почему нельзя бабушку зашить в ежика?

Муж голосовал за книгу. Книгу можно на полку поставить – и тепло, и удобно. Можно в ней, то есть в книге с бабушкой, деньги прятать – точно не забудешь, куда купюру вложил.

– Вот не знала, что ты прячешь деньги в книгах, – удивилась я.

– Ну хорошо, не деньги. Помнишь, как я наши загранпаспорта вложил в Чехова, а распечатки билетов – в Набокова? И всю библиотеку пришлось перетряхивать.

Да, было такое. Муж, во-первых, не понимал, зачем вообще спрятал документы в книгах – никогда раньше такое странное желание не возникало. А во-вторых, настаивал на Пушкине и Бабеле. Правда, после долгих и мучительных поисков, которые могли закончиться срывом летнего отдыха, он прекратил эту игру в шпионов.

Я ушла на кухню варить кофе. Есть у меня такой жизненный рецепт. В любой непонятной ситуации иди варить кофе – в турке, по всем правилам. Пока сваришь, выпьешь, решение придет само. Или не придет. Из комнаты все еще доносился задорный смех – кажется, бабушка предложила закатать себя в карточную колоду.

* * *

На сайтах больниц очень много телефонов. Некоторые номера не отвечают вообще никогда. Другие хронически заняты. Иногда вместо справочной я попадала в отделение – звонок принимала дежурная медсестра. Один раз попала в кабинет главврача, хотя звонила по номеру справочной. Как ни странно, главврач поговорил со мной лучше медсестры и терпеливо успокаивал. Везде я задавала один и тот же вопрос – не поступала ли к ним несколько часов назад женщина? Возможно, странная. Как минимум необычная. Скорее всего, в кардиологию. Особые приметы – могла ругаться матом, скандалить, курить в приемном покое. Во всем остальном – очень приличная с виду. Да, пожилая. Сколько лет? Если по паспорту – семьдесят один. Если не по паспорту – то сами у нее спрашивайте. Дважды у меня уточнили, не пьяная ли я. Этот вопрос я считала вполне оправданным и разумным. Кажется, я устроила себе передозировку пустырника и валерьянки, и, наверное, это тоже был первый случай в истории – передоз пустырника. Плюс я миллион раз повторила один и тот же текст, так что язык у меня, понятное дело, заплетался.

– Ой, темненькая такая? – спросила у меня медсестра, судя по голосу, совсем молоденькая, возможно, впервые оставленная на дежурстве.

И тут я расплакалась. Я не помнила, какая у меня мама – темненькая или светленькая. Возможно, уже рыженькая или фиолетовая. Мама меняет цвет волос часто и неожиданно. И, естественно, не ставит меня в известность о смене имиджа. В последний раз, когда я ее видела, она была седая, то есть натуральная. Хотя родительница утверждала, что она – жемчужная блондинка. Я положила трубку. Не могла же признаться медсестре, что не знаю, какая у меня мама. Темненькая или светленькая?

Да, тут стоит заметить, что мама нашла лучшее время для попадания в больницу – вечер субботы. Это все равно как ехать в роддом со схватками вечером 31 декабря или рано утром 1 января.

Обзвонив, кажется, шесть больниц, в которых хоть как-то значилась цифра семь, я выяснила, что одна из них считается практически закрытой в рамках реформирования. И возможно, станет частью другой больницы под другим номером. А может, и не станет. Но, по секрету рассказала мне медсестра, многие врачи уже уволились, а остальные ищут другое рабочее место. Я спросила про поступившую женщину, и медсестра философски заметила, что, может, и поступила, но не факт, что ее оставят в рамках реформы. Тогда я впервые за долгое время пожалела, что ушла из журналистики, с работы «в поле» – такому количеству инсайдерской информации мог бы позавидовать любой репортер. Мне рассказывали про затеянный, но так и недоделаный ремонт. Про конфликты врачей, претензии больных, которые оставляют негативные отзывы на сайтах. Мне готовы были рассказать про все проблемы, но никто не мог ответить на главный вопрос – где моя мама?