Читаем Плюшевый мишка полностью

— Трудно сказать. Обычно он бледный, а сегодня утром веки у него были красноватые, будто он…

Будто он — что? И вообще — неужели ни ей, ни Жанине не интересно и даже не кажется странным, отчего он спит на железной койке, позади смотровой, когда у него есть уютная, даже роскошная спальня? Да, ей будет о чем порассказать, потому что он вернулся и спросил у нее:

— Моя жена встала?

— Кажется, она в кухне, заказывает обед.

— А мадмуазель Лиза?

Это его старшая.

— Я слышала, как она заводила мотороллер минут десять назад.

— А мадмуазель Элиана, думаю, еще спит?

— Я ее не видела.

Ну а что касается Давида, его сына, тот сейчас на пути к лицею Жансона де Сайи, в двух шагах отсюда, на улице Помп. Иногда ветер доносит до квартиры гомон — в лицее перемена…

Он и сам не знал, для чего все это спрашивает. Он не слушал ее ответов и уже проходил через приемную.

Пройдя через двойную застекленную дверь, он очутился в другом мире в мире своей семьи; прошел один коридор, затем — другой, услышал за дверью женские голоса, издали увидел неубранную постель в своей спальне и наконец вошел в ванную и заперся на задвижку.

А что, если бы вместо прислуги в этот вечер, или завтра, или все равно когда допросили бы его самого, требуя от него отчета в словах и поступках? Каким было бы его собственное свидетельство, какое бы он дал им представление о себе, будучи заранее убежден, что они ничего не поймут?

— Так значит, вы были у себя дома, в своей квартире по улице Анри-Мартэн…

Конечно, так и есть. В своей квартире из двенадцати комнат, из-за которой ему завидует большинство его собратьев, а иные и осуждают за нее.

Не мог же он сказать в свое оправдание, что он ее не выбирал. Нет, никто не заставлял его снимать эту квартиру, держать четыре человека прислуги и тем более иметь три машины в гараже.

Он сам этого хотел, по крайней мере вначале, хотел жить не только вблизи от Булонского леса, но именно на улице Анри-Мартэн, с ее садами и оградами, с ее шоферами, постоянно занятыми наведением лоска на лимузины, припаркованные у края тротуара. Желание поселиться здесь было вызвано детским воспоминанием, потому что однажды весенним утром он случайно набрел на тенистую улицу, и ему показалось, что здесь-то и живут мирной и счастливой жизнью.

Это было не так, но для того чтобы узнать, так ли это, потребовался опыт. Нет, мирной и счастливой жизни не бывает. Нигде.

Ванна наполнялась, запотело зеркало.

«Но вы же сами… «

Пусть так! Он сам выбирал каждый предмет обстановки, в особенности для своего рабочего кабинета — он хотел, чтобы мебель в нем была основательная и строгая, какую он любил — или воображал, что любит. Он спорил с декоратором и о спальне, настаивал на низкой и широкой кровати, вроде тех, что видишь только в кино.

Это было незадолго до рождения Давида. Теперь Давиду шестнадцать.

И понадобилось куда меньше шестнадцати лет, чтобы просторная постель, покрытая шелком цвета давленой земляники, стала для него чужой.

И вея эта мебель, все убранство квартиры — книги, картины, безделушки — перестанут однажды составлять фон его жизни. Переженятся дети. У Лизы, старшей, почти все решено. Ей безразлично, что об этом думают родители, и она поговаривала, что, если они будут мешать ей жить, как ей хочется, она уйдет из дому. За ней потянется Элиана. Потом — Давид.

Но в любом случае, если его вскоре не станет, жена не сможет оставить за собой такую квартиру. Тогда каждая вещь, каждый предмет обстановки уйдет отсюда и затеряется в мире чужих.

Вещи — тоже свидетели, свидетели, уже пережившие себя. Даже если они на какое-то время останутся на прежних местах и по видимости ничего не изменится, все равно они утеряют всякий смысл.

«Почему вы… «

Слишком много «почему» и слишком мало удовлетворительных ответов, вернее, никто, кроме него самого, не найдет их удовлетворительными.

Ну, взять хотя бы то, что он решил спать в каморке, на железной кровати… Правда, он поостерегся объявить, что переселился окончательно.

Были такие периоды, когда его вызывали в клинику каждую ночь. Несколько родов одновременно. При каждом телефонном звонке жена просыпалась, а по возвращении он снова ее будил. А в те редкие утра, когда он мог поспать подольше после бессонной ночи, ей приходилось осторожно, чтобы не разбудить его, выскальзывать из спальни, где она даже не могла заняться своим туалетом.

Но не в том была настоящая причина, и она знала это не хуже него, даже если притворялась, будто все дело в ночных вызовах. Нет, он ни в чем не упрекал ее. Как и она его. Дело было куда серьезнее.

Сколько времени это тянется? Немногим больше четырех лет. И все это время Кристина не могла не знать, что у него интимная связь с новой секретаршей, Вивианой Доломье, что часть ночи он проводит у нее.

Она знала, что не случайно Вивиана поселилась рядом с ними, на Сиамской, за испанской церковью.

Но утверждать, будто секретарша заняла место его жены, было бы неверно. Нет, она не заняла ничьего места. Она заполнила пустоту. Ну, а отчего эта пустота…

Что бы сказала Кристина следователю? Что думают его собственные дети?