Читаем Плещущийся полностью

Мир сразу же перестал быть прежним, будто Щавель стал Нео, которого подключили к Матрице. Серега любил это состояние. Состояние, когда погружаешься в сказочную перину, в которой тепло, в которой собеседники интересны, в которой все дамы – прекрасны, в которой Серега остроумен и находчив, в которой царит только тепло, добро и любовь. Серега по жизни был неконфликтным человеком, а в состоянии опьянения ему хотелось любить весь мир, хотелось гладить и чесать всех собак на своем пути, кормить их какими-то сосисками, хотелось говорить комплименты дамам и дарить им цветы. Хотелось помогать бабушкам переходить дорогу, хотелось обнимать хмурых людей и говорить им, что жизнь прекрасна и не стоит быть таким хмурым в такой прекрасный день! Хотелось совершать добрые благородные поступки, за что люди будут благодарить Серегу, уважать и восхищаться им. Естественно, это все хотелось делать, не вставая из-за стола, где стоит вожделенная бутылка с жидкостью. С той самой жидкостью, которая делает этот мир уютней, терпимее, теплее и чище.

– Костян, а что такое оле-гу-нар-соль-скья-ер?

Логунов напустил на себя задумчивый вид, почесал макушку и с серьезным видом бухнул:

– Кажись, это форсунка в немецких двигателях. Кум мой недавно на своем «Опеле Вектра» такую менял.

Костян еще чуть подумал, добавил «вроде бы», потом кивнул на пластиковую бутыль.

– Накатим?

Конечно же, Щавель был полностью солидарен с коллегой в этом вопросе. Они накатили, запили это дело компотом, а потом накатили еще раз. После третьей Костян закурил, а у Сереги в башке наконец-то окончательно угомонился монах-буддист. Исчезла звонница с огромным колоколом, будто её не существовало вовсе, а вместо неё на всю ширь Серегиного сознания раскинулось море-океан из исключительно позитивных волн добра, любви и теплоты. Щавель в этом море был своим. Пьяное сознание делало его то рыбой, то моллюском, то лихо закрученной ракушкой, то просто обычным купальщиком, плещущимся в волнах. После третьего «наката» Щавель ощущал себя ловцом жемчуга. Не в том плане, что он выдавал вербальные перлы собственных лингвистических пассажей, в этом он был не особо силен. Скорее, каждый накат был как прыжок ныряльщика со скалы в глубину – длинный и затяжной, и неизвестно каким и с чем он вынырнет. Может, приблизится к заветной жемчужине очень близко, и тогда ему потребуется еще один затяжной прыжок. А может, он опустится очень глубоко, где давление морского дна его расплющит. Либо слишком быстро вынырнет, и кессонная болезнь лишит его сознания. Это было немного страшно и захватывающе одновременно.

Костян что-то рассказывал про приключения юности. Серега слушал вполуха, предпочитая барахтаться в волнах любви, добра и теплоты, но исправно поддакивал, кивал головой, а в местах, когда Костян начинал смеяться, вторил ему искренним смехом. Он не особо понимал смысл шутки, но прекрасно чувствовал настроение хозяина квартиры. Это было одним из достоинств Сереги – некая застольная компанейность, за которую его терпели, а иногда и ценили собутыльники. Щавель еще до пьянки безошибочно определял, кто из людей как будет действовать в пьяном состоянии. Пьяных он делил на несколько категорий: агрессивных, дерзких, откровенных и задумчивых. У каждого типа был свой представитель.