Читаем Плесень полностью

А вот и Азова бежит через двор. Как всегда, легка на помине. И, как всегда, бежит. Всегда бежит - на остановке автобуса стоит, и то ногами трусит. Раз бы увидеть, как она ходит, ступая степенно. Куда там, не дано. Ну, семенит. Ногу подставишь - упадет. Вот сострил бы кто-нибудь. Остановилась, как кобыла, что змею увидала. Посмотрела на нюхающего воздух Мостового. Говорит спокойно, словно не замечает, что тот под газом, соображает, что в стройгруппе людей не хватает, и нечего рот раскрывать, если директор молчит. Слава Богу, поумнела. А тоже, бывало... Но не захотела с сытых хлебов, от годички на твердый оклад в иные ипостаси.

Мостовой грудь свою чешет, волосатую, обеими лапами, рубашка на спину уехала, а Азова головой замотала, соглашаясь. Что он ей там болтает? Все мотает башкой. Как начнет, словно кузнец молотом, с такой прытью, с таким рвением, не остановишь. Как она у нее не отвалится? Так и ждешь каждый раз: сейчас оторвется и покатится в пыли.

Тут, на полной скорости, с места, без разбега, словно гоночная машина, Азова дальше помчалась, к управлению. Ну, деловая. Прямо держится на ней все. Что на ней держится? Сколько дармоедов присосалось к фабрике, где тут всех прокормить.

Сутулая. Голова упрятана в плечи. Лицо круглое, и глаза вытаращены - все боится, как бы ее не обошли. Интересно, а у нее любовник есть? А муж, что, все еще... с такой? Небось, спит, как Алевтина, в другой комнате. То-то столько темперамента. Невостребованного.

Белла Самсоновна была воспитательницей фабричного детского сада, самой неприметной, никогда ничем не интересовалась и всегда со всем была согласна. Вот Фридман и присмотрел ее на место профорга, когда Радзяховская с их с Иванютой подачи в райсовет ушла. Из бригадиров, из тех, что погорластей да поухватистей, никто на эту почетную и непыльную должность не согласился. Бригадиры передовых бригад, победители всяческих соревнований, были на своем месте. У них и прогулы птичниц и слесарей за бригадный домик не выплывали, все проблемы решали своими силами в своем кругу, и недостача кур списывалась полюбовно, в пределах отведенных плановиками лимитов, и планы перевыполнялись, и куры содержались более-менее в порядке, а значит и неслись исправно, и были бригадиры и при деньгах, и при почете, и при всяческих поощрениях, премиях, наградах, и фотографии их пылились годами на досках почета и на фабрике, и в крае, и в министерстве. И играть с судьбою они не желали. Ну а тех, у кого в бригаде дела не очень ладились, те, что и с бригадой сладить не могли, и на собраниях постоянно чем-то возмущались, двигать резона не было никакого. Рисковать и брать человека со стороны не стали. А Азова - скромна, понятлива и, казалось, так послушна. Но как известно, в нашей стране сознание определяет бытие, даже если для всего остального мира, может быть - кто ж его знает, тот основной мир - это и не так. На следующее утро после избрания ее на профсоюзной конференции освобожденным председателем профсоюзного комитета фабрики, большого, передового, Красным знаменем и орденом Ленина награжденного предприятия, Азова проснулась новым, никому неведомым человеком. Была она преисполнена значимостью, государственной и какой-то там еще, и стала бороться за неприкосновенность своего престижа.

Вместе со своим профкомом Азова заседала регулярно, как требовали всевозможные инстанции и даже сверх нормы, принимала массу всяческих решений по всевозможным поводам. Разговаривая с рабочими, грозилась освободить за нарушения и невыполнение коллективного договора всех главных специалистов и самого Иванюту. "Мало ли что директор там скажет, - отвечала она рабочим, что приходили к ней в кабинет с жалобой на руководство, - а мы решим, и будет по-другому".