Читаем Плесень полностью

Охраменко - дура. Думает, он не знает - ведет "подрывную" работу. Все объясняет птичницам, что директор не слишком компетентен и окружил себя ворами. Забыла, что сама от сохи. Возомнила себя на голову всех выше. Она, может, и выше в экономике, во всех ее законах и тонкостях; как юрист экстракласса, всегда лазейку найдет и повернет дышло, чтобы показатели как нужно, так и вышли. Но кто это может оценить? Он да экономисты в управлении. А она - бедра, как у крестьянки, дикция та же, все манеры вуз не изменил, а на птичник приезжает, как сановник, с рабочими разговаривает, утомленная их некомпетентностью, и думает, они поверят ей, не ему.

Были на фабрике неисправимые сотрудники, немного их было, но они были. Те каждый понедельник, узнав с утра от птичницы, что наобещал ей в субботу директор, начинали тут же на планерке строчить заявку на ремонт дверей, на резиновые сапоги, на перерасчет прошломесячного заработка, и бумажки с резолюциями директора "закупить", "выдать", "решить положительно" долго потом пылились на столах прораба, завхоза, плановиков. Были и такие, что потом напоминали директору о своих заявках, и Иванюта, морщась от их назойливости, решительно отсекал: "Яйцо спасать надо", и получалось, что из-за мелкотравчатости бригадиров, их недалекости и неумения мыслить масштабно ставилось под угрозу и выполнение государственного плана, и получение прибылей, и само существование фабрики.

Мог Иванюта, не мудрствуя лукаво, ответить и просто: "Нет".

- Но вы же...

- Поумнел за это время.

А в субботу он снова объезжал птичники, и снова желваки ходили под его скулами. И снова в понедельник он поднимал бригадиров, и снова они, кто вяло, кто бурно, начинают объяснять неполадки в бригадах не своим злым умыслом, а нехваткой людей, запчастей, тары, корма, машин... И уже никто никого не слушает, и нетерпеливый гул стоит в кабинете, и все ждут окончания планерки, свежего воздуха и - что уж тут мечтать об обеде - стакан горячего чаю.

И вот тогда Иванюта от текучки переходит к вопросам другим, настоящим, насущным. Он говорит и о своей последней поездке в Китай со Шмольцем, о выставке, на которой они побывали, и что замечательна та выставка тем, что на ней не так, как на наших выставках, где представлены дефицитные и недоступные или и вовсе неведомые и так же недоступные простым смертным товары, и на выставку ходят, как в музей, любоваться полетом человеческой мысли, возможностями человека, нет, на китайской выставке было все то же, что можно купить в лавке на другой стороне улицы. А еще говорит Иванюта о таре, ячейках под яйцо, которую обещали им поставлять из Китая. К сожалению, ячейки эти немного меньше по размеру, чем наши и вряд ли их можно укладывать в наши ящики... но получается так, что две недели интенсивной и напряженной работы потребовалось от него и Шмольца, чтобы получить для фабрики хотя бы это.

- За две недели, что болтались в Китае за счет фабрики, только ячейки, да и те меньше наших. Яйца в них будут биться. Снова пойдут убытки, - бурчит себе под нос Борис Львович Осов, бригадир пятой бригады. Но никто его не поддерживает, все устали, все хотят встать, размять отекшее тело, закурить, заговорить в полный голос, вдохнуть воздух в полную силу. И только уши-локаторы Фридмана нервно подрагивают. Он слышит все. Он ничего не забывает.

И, как ни хочется, а придется ему в Китай ехать опять, - говорит директор.

И все в кабинете поднимают руки и голосуют, и одобряют - а спроси их что?

- И последний вопрос, - говорит бесстрастно Иванюта. Он один не выглядит усталым, - о выходе из концерна.

А на фабрике начался обед. Уже увезли фабричные автобусы в деревню тех, кто ездит обедать домой. Бежали к столовой сортировщицы яйцесклада, основательно ступая по земле, шли слесари ремонтных мастерских.

Прижав к груди коробку с деньгами просеменила к кассе Римма Михайловна Гулова, заведующая столовой. Халат, засаленный и мятый, на животе не сходился, и было видно темное платье с большими пятнами жира.