Колдун удерживал спутницу за запястье. Его ладонь была сухой и холодной. Как у старика.

— Ушёл, — глухо сказал девушка, не глядя собеседнику в глаза. — Упустила я его. Понимаешь?

— Не дурак вроде. Уймись.

Обережница казалась ему каменной от надсады. Её пальцы, стискивавшие чёрную рубаху, побелели, а лицо было застывшим, ожесточённным.

— Я. Его. Упустила. Он знает столько всего… Серый с распростёртыми объятьями встретит. Вот же я дура, Хранители прости!

Лесана ткнулась лбом в бортик возка.

— Вот же дура-то…

— Не поспоришь.

Девушка задыхалась, вжимаясь в иссохшие доски. Что она натворила? Всё и всех поставила под удар.

— Из Елашира нужно будет сороку отправить в Цитадель, — глухо сказала она. — И переоденусь завтра. Надоело камлаться.

Тамир кивнул. Ему и самому надоело.

Наконец, подошёл ратоборец, ведший обоз — совсем молодой парень. Моложе Лесаны и почти одного с нею роста. Русоволосый и темноглазый. Звали его Дёжа.

— Где этот? — вой неопределенно кивнул в сторону тёмной чащи. — Куда делся?

— Нету, — ответила Лесана. — Убёг.

Обережник покачал головой и посмотрел на девушку с жалостью. От этого взгляда ей захотелось взвыть на весь лес, как выл некогда Лют.

А чего выть? Виновата.

Тамир забрался в телегу спать. А его спутница ещё долго сидела у камелька, обдумывая, как теперь быть, и безуспешно борясь с чувством вины, выедающим её изнутри.

…Утро принесло с собой туман и сырость. Ночью прошел дождь, и дорога раскисла. Ну и весна нынче… Новый день не обещал ни солнца, ни тепла. Воздух был волглым и гулким.

Лесана, вопреки давешним чаяниям, не стала переодеваться. Устроилась в телеге, завернувшись в кожаную накидку да так и просидела всю дорогу до самого вечера. Последующие два дня по-осеннему захолодало, с неба сыпалась нудная морось, отчего на душе у обережницы становилось всё сумрачнее.

День приезда в Елашир выдался таким же мглистым и безрадостным. Лесана с утра переоделась в чёрное. Мужики обозные косились, но помалкивали. Девушка застёгивала на груди перевязь и вдруг наткнулась ледяными пальцами на что-то неровное под исподней рубахой.

Бусы. Надо ведь, совсем забыла про них.

Она вытянула яркую низку и пропустила её между пальцами. Как нелепо смотрелись красные глиняные ягоды на чёрной верхнице ратоборца! Обережница дернула. Нить лопнула, и бусины горохом посыпались в жирную грязь.

Было не жаль.

Вот о чем Лесана действительно печалилась, так это о потерянном ноже. Она ведь так и не нашла его в чаще. Зато видела следы крови, не смытые за ночь дождем. Попала. И зверь унес оружие в теле. Впрочем, рана, наверняка, была пустяковая, иначе кровавый след стелился бы далеко, а не обрывался через несколько десятков шагов.

Девушка набросила на плечи накидку и забралась в повозку, переняла у Тамира вожжи. К полудню будут в Елашире. Обережница посмотрела на своего спутника, тот был бледен и задумчив.

— Что с тобой? — спросила она.

— У меня отец в Елашире. Дом помню. Липу старую помню. Улицу забыл, — растерянно сказал колдун.

— Найдём, — утешила его Лесана.

Мужчина в ответ кивнул. Он снова не помнил ни лица, ни имени. Плохо. А, может, нет? На душе царили мир и покой. Не было той высасывающей пустоты и одиночества, к которым он привык за последние годы.

Обоз тронулся.

Тамир посмотрел на Лесану. Что-то в ней неуловимо переменилось. Он всё глядел и глядел, силился понять — что же именно? И не находил ответа. Пока она не почувствовала его взгляд и не повернулась.

— Что?

Он покачал головой.

— Ничего.

И это было правдой. Ничего. Её лицо ничего не выражало. И глаза были пусты. Он знал только двух женщин, которые смотрели также. Одна из них была мертва.

Колдун промолчал, потому как нелепым и глупым показалось ему говорить Лесане о том, что она стала очень похожа на Бьергу.

83

Фебра перенесли из подвалов в лекарскую. Здесь было тепло, а окна выходили на полудень, отчего почти весь день солнечные лучи лились через открытые ставни.

Клёна приходила после занятий, приносила с собой вощеную дощечку и писало. Твердила уроки, иногда вязала.

Ей нужна была шаль.

Игла сновала в ловких пальцах, нить тянулась. И время в тишине лекарской, казалось, замирало. Ихтор не гнал девушку, а выучи, которые посменно находились возле Фебра, смотрели на неё с молчаливым уважением — она не бледнела и не тряслась, когда меняли повязки, промывали ещё кое-где гноящиеся раны, наносили на них вонючую жирную мазь.

Ночами Клёна давала ребятам передышку. Приходила в самое волчье время — под утро, когда сон морит и нет сил ему, окаянному, противиться. Девушка устраивалась возле постели обережника, протирала его пересушенные губы влажной тряпицей, вливала по ложке травяной настой.

Однажды за этим делом и застиг сиделку Руста. Его выуч, нынче следивший за израненным воем, вышел по какой-то надобности, оставив Клёну одну.

— Опять сидишь? — недовольно спросил лекарь.

— Сижу, — ответила девушка и порадовалась про себя тому, что входная дверь скрипнула, а значит, послушник вернулся обратно, тем самым не дав случиться какому-то дурному разговору.