Читаем Пленники Амальгамы полностью

Во двор выходит водитель черной машины, что стоит под навесом, смахивает иней со стекол, залезает внутрь, чтобы включить двигатель. Но звука не слышно – виден лишь дымок из выхлопной трубы. Теперь жди толстую тетку в манто, что вскоре усядется в автомобиль и укатит до самого вечера. Куда они уезжают – неизвестно, Катя говорит: в райцентр и еще дальше, в большой город, где есть рестораны, парикмахерские и массажные салоны. Отвыкшая от городской жизни, я не верю, что все это вообще есть, зато вижу, как под вечер лимузин заруливает обратно, и тетка (кажется, по фамилии Глушко) с трудом вываливается наружу. Она пошатывается и до крыльца добирается, опершись на водителя, который затем возвращается, чтобы вытащить из багажника кучу пакетов и контейнеров. Это – для дочери Амалии, что весь день сидит на чипсах, лишь вечером может отвести душу, насладившись ресторанной жратвой. Амалия – великий немой, как называет ее Ольга, с момента приезда та не произнесла ни слова; да и выглядит как натуральная мумия. А кто у нас призван оживлять мумии? Правильно, волшебник Ковач, который и занимается этим с утра до вечера, отодвинув в сторону остальных. Как утверждает Катя, это временно; и Ольга говорит то же самое, но я все равно не нахожу себе места. Да, «дорожные знаки», что окружали меня (долго окружали!), исчезли, будто пыль, какую стряхивают с одежды; и крысы с желтыми глазами куда-то пропали; и Капитан, ненадолго возвратившись, вынужден был с разочарованием собрать пожитки.

– Извини, – сказала во время последнего визита. – Но больше я тебя не намерена терпеть!

– Что ж так? – отозвался этот гад (еще обижаться вздумал!). – Мы с тобой столько времени провели, нам было прикольно вдвоем…

– Ага, прикольно! Ты – ужас, летящий на крыльях ночи, провокатор и злодей! Так что давай, собрал вещички – и на выход!

Тот высказался, мол, фиг бы ты меня без Ковача победила, это его заслуга, но – убрался восвояси, и больше я его не слышала. Что еще исчезло? Зеленый дождевик вместе с радиоактивными дождями, что якобы должны обрушиться на меня и лишить возможности родить Бога. То есть дождей я больше не боюсь; а вот касательно Бога – не могу сказать, что идея разонравилась. Иногда она представляется чушью, детской выдумкой, иногда – очень греет душу. Я ведь отлично помню всех без исключения гадов, попавшихся на жизненном пути, не только Капитана. А Степаныч, желавший увезти в Мухосранск? А ремонтник с цыплячьей шеей, что пытался изнасиловать? А медсестра, что водила меня как собаку, на поводке? Никто не забыт, ничто не забыто, в том числе одноклассники, которые издевались надо мной, и всем нужно воздать по трудам. А как воздать, если я по-прежнему никто и звать никак? Только при поддержке страшного божества, которое сама рожу, сама воспитаю, и он, как Цезарь, что беспрекословно слушает хозяина Ковача, порвет их в клочья!

«Стоп-стоп! – борюсь с подобными мыслями, – Были же на твоем пути нормальные люди, да что там – прекрасные люди! Помнишь Сюзанну? Та ведь не отвернулась от тебя, Штрауса тебе играла и Мусоргского! А арт-терапевт из клиники доктора Карлова? Тоже человечная женщина, какие тут могут быть клочья?!» Но пока человечность не может перевесить мерзость, бездушие и глумление, какие я повидала, – не может, и все!

А главное, я по-прежнему живу в обнимку с Его Величеством Одиночеством. Вокруг меня, как раньше, кокон, и вопреки всем усилиям, в том числе волшебника Ковача, я пока не могу из него выскочить, заключена в него, как полуволк в свой вольер, только хозяина, что выпустил бы на прогулку, – нет. Может, погулять самой? Выбежать во двор, пока там лишь водитель, и закружиться, раскинув руки, по покрытому белым инеем двору?