Читаем Плексус полностью

Битый час мы прибирались в спальне, чтобы можно было более-менее сносно переночевать. Ко всему прочему спать пришлось на грязных простынях. В этой квартире ничего не работало, что ни возьми. Опустить шторы было не легче, чем решить математическую задачу. Я пришел к выводу, что эта парочка страдала легкой формой помешательства. Я уже собрался лечь, как заметил на полке над кроватью целый ряд шляпных и обувных коробок. На каждой был проставлен индекс, указывавший размер, цвет и состояние содержимого. Я открыл их, чтобы убедиться, действительно ли в них шляпы и обувь. И убедился. Причем то и другое было в таком состоянии, что впору только нищим отдать. Это было последней каплей.

– Говорю тебе, – простонал я, – этот парень спятил. У него не все дома.

Мы поднялись ни свет ни заря: заели клопы. Наскоро приняли душ, тщательно обследовали одежду, проверяя, не нашла ли в ней приют какая-нибудь кусачая дрянь, и приготовились удрать. У меня было подходящее настроение, чтобы написать записку. Я решил, что это должна быть всем запискам записка, потому что больше не собирался когда-нибудь встречаться с этой парой. Я огляделся в поисках подходящего размера бумаги. Заметив на стене карту, я содрал ее, взял половую щетку и, окунув конец в банку с краской, вывел прощальные слова здоровенными каракулями, так что можно было прочитать с тридцати ярдов. Смахнув с большого письменного стола все, что на нем было, на пол, я расстелил карту и посредине навалил самых древних, самых вонючих отбросов. Я был уверен, что такое послание Карен не сможет не заметить. Я бросил последний взгляд на квартиру, словно желая надолго запомнить это зрелище, и направился к двери. Но тут же вернулся, почувствовав необходимость сделать кое-что еще – написать постскриптум к своему посланию. Выбрав остро заточенный карандаш, я приписал микроскопическим почерком: «Для картотеки на литеру „с“: скарлатина, свежесть, сексуальность, Сьерра-Мадре-де-Чапас, ступор, серпантин, смех сардонический, слоновья лепеха, симекс лектулариус (клоп постельный), сороконожки, сколопендры, саркофаг, сатин, свинство, соль магниевая, сейба, сквалыга, скопец, спицы вязальные, склонность к обжорству, синус, семья, сдвинуться, свирель, семядоли, свалка, седалище, семяизвержение, сорокопут, сивилла, Сеченьи – и кетчуп „Синяя этикетка“».

Единственное, о чем я сожалел, спускаясь с Моной по лестнице, – это что не мог оставить на столе еще и визитную карточку.

Мы с легкой душой позавтракали в передвижной закусочной напротив городской тюрьмы, обсуждая будущее, где нас совершенно ничего не ждало.

– Почему бы тебе не пойти днем в кино? – предложила Мона. – Я отправлюсь в Хобокен или еще куда-нибудь, может, удастся что перехватить. Встретимся у Ульрика, за обедом – что скажешь?

– Прекрасно, – согласился я, – но что мне делать сейчас? Ты понимаешь, что еще только восемь часов?

– Почему не пойти в зоопарк? Поезжай туда на автобусе. Это пойдет тебе на пользу.

Она не могла бы придумать ничего лучше. Настроение у меня было подходящее, как раз чтобы посмотреть на животный мир. То, что в этот безбожно ранний час я был свободен как ветер, породило во мне ощущение превосходства. Сяду себе на империале и буду поглядывать вниз на озабоченных тружеников, мчащихся по заведенному маршруту на работу. На мгновение я задумался о своем жизненном предназначении. Я почти забыл, что намеревался стать писателем. Я знал только одно: я выделен из толпы не для того, чтобы быть мусорщиком. Или чернорабочим. Или писцом в конторе.

На углу я расстался с Моной, вскочил в автобус, идущий к северу, и взобрался наверх. Снова свободен! Я вдохнул всей грудью воздух, напоенный озоном. Проезжая мимо Центрального парка, я долгим взглядом проводил дома, примыкавшие к Пятой авеню. Многие из них были мне знакомы по входу для слуг и мастерового люда. Да, там был дом Рузвельта, куда четырнадцатилетним мальчишкой я доставлял визитки, смокинги, альпаковые куртки для старика. Интересно, думал я, все так же ли каждое утро старый мистер Рузвельт, банкир то есть, и его четверо сыновей вышагивают в ряд по тротуару, направляясь в свой офис на Уолл-стрит, предварительно галопом промчавшись через парк, bien entendu?[90] Проехав чуть дальше, я узнал дом старины Бендикса. Брат его, который обожал модные пуговицы на жилете, давным-давно умер. Но Г. У.[91], возможно, еще жив и, возможно, все так же брюзжит, что его портной забыл, какой он особый клиент. Как я ненавидел его! Я улыбнулся, вспомнив, как в те далекие дни срывал на нем свою злость. Теперь он, наверно, очень одинокий, немощный старик, о котором заботятся преданный слуга, повар, дворецкий, шофер и так далее. Сколько ему всегда приходилось работать, чтобы обеспечить себя! Воистину богачи достойны жалости.