Читаем Плексус полностью

Я совершенно непроизвольно разжал пальцы, и молоток вывалился у меня из руки. Проскользнув сквозь обрешетку, он угодил Лотте в голову. Та заверещала, словно ее цапнула акула, и Карен мигом скатился со своего насеста.

Пора было прекращать работу. Лотту пришлось уложить в постель и позаботиться о холодном компрессе на голову. У Карена глаз был залеплен здоровенным куском пластыря. Но он не проронил ни единого слова жалобы.

– Боюсь, сегодня тебе снова придется заняться обедом, – сказал он Моне.

Мне показалось, что в его голос закралась нотка скрытого удовольствия. Мы с Моной с трудом сдерживали ликование. Для приличия мы выждали минуту, прежде чем приступить к обсуждению меню.

– Готовь что хочешь, – сказал Карен.

– Как насчет отбивных из молодого барашка, – предложил я, – с фасолью, лапшой и, быть может, еще с артишоками?

Карен считал, что это будет замечательно.

– А ты не возражаешь? – обратился он к Моне.

– Ничуть, – ответила она. – С радостью приготовлю.

Потом, словно это только что пришло ей в голову, добавила:

– Кажется, вчера мы привезли рислинг? Думаю, бутылочка рислинга к отбивным – это совсем неплохо.

– Да, это то, что надо, – поддержал ее Карен.

Я принял душ и облачился в пижаму. Предвкушение еще одного превосходного обеда придало мне новые силы. Я готов был даже поработать с диктофоном, чтобы показать свою признательность.

– Тебе бы лучше отдохнуть, – сказал Карен. – Завтра помучаешься, все мышцы будут болеть.

– Может быть, те таблицы? – предложил я. – У меня руки чешутся сделать что-нибудь полезное. Очень жаль, что я был так чертовски неловок.

– Брось! Ты целый день вкалывал, а теперь расслабься, пока обед готовится.

– Ну раз ты настаиваешь, так тому и быть.

Я открыл бутылку пива и плюхнулся в мягкое кресло. Вот так мы жили au bord de la mer[88]. Бесконечная песчаная коса и накатывающийся шум прибоя, который всю ночь гремел в ушах грандиозной токкатой. Время от времени песчаные бури. Песок проникал во все щели, даже сквозь закрытые окна. Мы все были хорошими пловцами, и взлетали вверх, и скользили стремительно вниз на мощных волнах прибоя, словно выдры. Карен, норовивший всегда все усовершенствовать, приспособил к делу надувной матрац. После сиесты, которую он проводил, покачиваясь над морскою бездной, он уплывал на милю или две от берега, чем изрядно пугал всех нас.

По вечерам он садился за какую-нибудь игру. Он играл с дьявольской серьезностью, не важно, был то пинокль, криббидж, шашки, казино, вист, домино, юкер или триктрак. Уверен, что на свете не существовало такой игры, в которой он не разбирался. Часть его общего образования, понимаете ли. Всесторонняя личность. Он мог играть в классики или блошки с одинаковым яростным рвением и ловкостью. Как-то, когда мы с ним оказались в соседнем городке, я предложил заглянуть в бильярдную и сыграть партию. Он спросил, не желаю ли я начать первым. Я, не подумав, ответил: «Да нет, начинай ты». Он и начал. И четыре раза подряд не оставил на столе ни единого шара, прежде чем у меня появился шанс воспользоваться кием. Когда наконец пришел мой черед, я предложил отправиться домой. «В следующий раз начинай ты», – сказал он, намекая на то, что мой первый удар станет и последним. Ему никогда не приходило в голову, что, если он такой мастак играть в бильярд, недурно было бы иногда и промазать, чтобы играть было интересней. Играть с ним в пинг-понг было бессмысленно: один Билл Тилден мог бы принять его подачу. Единственное, в чем у меня был какой-то шанс сыграть с ним на равных, – это кости, но я не любил бросать кости, мне это было скучно.

Как-то вечером, после того как мы с Кареном обсудили несколько книг по оккультизму, я напомнил ему, как однажды мы с ним прокатились по Гудзону на экскурсионном пароходике. «А помнишь, как мы устроили спиритический сеанс и крутили столик?» Его лицо осветилось радостью. Конечно же он помнил. Он с удовольствием повторит сеанс сейчас, если я не против. Некое подобие планшетки он соорудит.