Читаем Платон. Его гештальт полностью

Основать царство и охватить его колебательными движениями общего духовного ритма — вот в чем заключается цель несения стражи; празднество и наблюдение идей суть лишь пути его обретения, цель же пути — деяние. Поэтому те, кто ищет в идеях только учение и логику мысли, ничего не знают о подлинном свершении культа и видят в философах «Политии» всего лишь визионеров-мечтателей, когда на самом деле весь смысл там заключен в том, что гештальт, усматриваемый учениками в соответствии с заданной учителем мерой, в деятельной жизни обретает новое тело, что в по-разному раскручивающихся спиралях разных душ зарождается тем не менее нечто единое и что расходящиеся отсюда круги — хотя на периферии, где собирается третье сословие, народ, они становятся все более размытыми — распространяют одинаковое умонастроение и жест по всему царству. Если идеи в культе эроса не просто притягивают внимание, а будят творческое стремление к порождению нового, если логический источник гипотетической идеи превращается в творческое и деятельное начало культа, то можно уже не заботиться, что кто-то станет прозябать в бездеятельном созерцании. О Кантовых основоположениях говорят, что они «породили целую реальность», но и с этой реальностью они все равно остались в плену у никак не связанной с действительностью схемы; нам же, как мы считаем, удалось показать, что благодаря эросу и уплотнению гипотетической идеи в способный к порождению культовый гештальт простой логический порядок обрастает плотью и превращается в своего рода семявыносящий канал, а форма мысли — в ее образ. Ибо конечной задачей философа является пластическое формирование народа, и усмотрение, сокровенное обретение образа, только предшествует ей:

Я думаю, разрабатывая этот набросок, они пристально будут вглядываться в две вещи: в то, что по природе справедливо, прекрасно, рассудительно и так далее, и в то, каково же все это в людях. Смешивая и сочетая навыки людей, они создадут образ человека, определяемый тем, что уже Гомер назвал боговидным и богоподобным свойством, присущим людям.[267]

И подобно тому как усмотрение идей должно лишь прояснить и обострить зрение для рассмотрения вещей, боговидение должно побуждать властителей не замыкаться удовлетворенно в собственном, вечно одном и том же кругу, а порождать такие же круги и далее.

— Раз мы основатели государства, нашим делом будет заставлять лучшие натуры учиться тому познанию, которое мы раньше назвали самым высоким, то есть умению видеть благо и совершать к нему восхождение; но когда, высоко поднявшись, они в достаточной мере его узрят, мы не позволим им того, что в наше время им разрешается.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы не позволим им оставаться там, на вершине, из нежелания спуститься снова к тем узникам, и они должны будут разделить с ними труды их и почести.[268]

А тем, кто никак не может оставить упреки в том, будто община философов оторвана от «жизни и дел государства», возможно, поможет косвенное напоминание о том, что в «Пире» деяния Ликурга, не раз «спасавшие Грецию», ставятся выше, чем дела поэтов и мыслителей, а также — если оставить в стороне три поездки на Сицилию, как внешние по отношению к Платоновым творениям, — слова самого учителя о том, что обладатели голого знания, которые «неохотно занимаются делами» и «полагают, что могут жить на блаженных островах», столь же мало годятся для господства, что и полные невежды.

Как государственное дело, культ находит выражение в законе; адепты культа следят за соблюдением закона всюду, вплоть до самых глубинных народных слоев, и повсеместно руководят воспитанием, чтобы не только формирование единого образа жизни, представление о котором мощным силовым потоком изливается из жреческого центра в низины простонародья, но и общая вовлеченность в единое государство связывало служителей культа с народом, высшее сословие с низшим. Утверждающие, будто народ не имеет никакого отношения к жизненным потребностям государства, не является важнейшим условием его существования, а должен всего лишь обеспечивать всем необходимым сообщество стражей, упускают из виду, что наилучшие, избранные представители народа могут беспрепятственно проникать в более высокие круги царства, чем и создается надлежащая почва для распространения единообразия, что народ призван претворять в жизнь рассудительность[269] и что только в единстве властителей и народа, в их согласии относительно господства и служения может быть осуществлена справедливость.[270] В рассудительности же и еще более в справедливости выражается сам смысл государственного установления. Государственное целое, как и душа, состоит из трех частей: философам свойственен разум, стражам — отвага, а народу — вожделение, но в то же время оно и бессмертно, подобно душе, только как их единство, как неделимо-единое, где народ так же срастается с двумя высшими классами, составляя основу их силы, как вожделеющая кровь окрыляет человека отвагой и соединяет разум с эросом.