Читаем Платон. Его гештальт полностью

Но то, что связывает единичное с беспредельным и сопрягает их в гештальт, позволит ввести в рамки жизненной формы и удовольствие — словно качели, раскачивающиеся между этими двумя полюсами, и поскольку апейрон в этом сопряжении не утрачивается, а лишь охватывается и закрепляется, постольку и удовольствие не может оставить пустым путь человеческого гештальта изнутри вовне, а скорее заполнит его силой своего воплощения. Апейрон нужно не преодолеть и уничтожить, а только связать и определить, ведь он уже в самом себе несет зачаток определения, потому что наряду с неупорядоченным означает также и бесконечное: он бесконечен не только в многообразии, но и в поступательной непрерывности, и потому — сберегаемый уже в необузданном прорыве эроса из хаоса и Все-Единства прекрасного — становится «со-причиной» и даже «необходимостью» для вещей, посредством наложения границ выделяющихся на его фоне, а экстенсивная сила его непрерывности, о которой говорит Анаксимандр, сохраняется и в очерченном границами предмете — как длящаяся во времени интенсивность чувственного впечатления. Средством этого сохранения и творческого преобразования является peras, выражение меры: число и граница, закон и порядок. По сути своей, peras выступает как metaxy — скрепляет друг с другом хаотическую вселенную и единичное, выносит этим путем (genesis eis ousiari) творение в бытие[233] и обеспечивает его сохранность;[234] таким образом, его функция состоит исключительно в создании гештальта. С помощью определенной числовой последовательности peras связывает одну букву и бесконечное многообразие ее сочетаний в слово, и искусство такого сочетания делает человека сведущим в языках, в области звуков знание их длительности и умение рассчитать интервал между бесконечно разнообразной высотой и глубиной одного звука формирует из него музыканта, а многообразные движения одного тела мера связывает в определенный ритм,[235] и таким способом «все прекрасное вообще возникло для нас из смешения беспредельного и того, что несет в себе предел».[236] Гештальт, таким образом, «порождается к бытию благодаря добытым из предела мерам».[237]

С закреплением апейрона и хаотического дионисийского первоистока в рамках порождаемого духом гештальта чувство, колеблющееся между удовольствием и неудовольствием, тоже должно быть очищено посредством peras, чтобы тем самым получить определенность в человеческой жизни. То, что единственно давало апейрону доступ в Платоново царство, а именно добровольное и беспрекословное ограничение, относится и к беспредельному в сфере чувств; ведь без разграничения эти дети крови не могут по-благородному вести себя в жизни, и Сократ в шутку предостерегает от ложных вождей, когда в «Федре» обращается к Лисию, которому очень хотелось бы проклясть эрос за его последствия, но, став противником эротики, все равно услаждать свои чувства, только теперь уже втайне, без очищения и воровски, или когда усталый слуга апатии, утверждая, что лишенная боли жизнь является приятной, при оценке приятного вновь впускает удовольствие через заднюю дверь, при том что оно остается неочищенным и всего лишь ослабляется.[238] Очищение аффектов есть в то же время и очищение апейрона, и потому, если мы выясним, что утрачивает apeiron, когда его связывает peras, то это прольет свет на оба вопроса. Бесконечное сохраняется в гештальте как интенсивная непрерывность и как необходимая co-причина ее чувственного бытия; от чего оно избавляется, так это от низкой оценки со стороны Платона и от упрека в том, что представляет собой смешение, которое в результате однозначного соразмерения Всего с гештальтом Единого должно смениться различенной в себе однородностью. Море удовольствия и неудовольствия, существующих только в их смеси, тоже может успокоиться и стать надежной основой жизни только тогда, когда разгладит свои вздымающиеся и колеблющиеся волны, чтобы в его ровной поверхности, как в благодарном зеркале, отразилось солнце, когда встречные противоборствующие ветра удовольствия и неудовольствия больше не будут приводить его в волнение и оно выровняет свою гладь под одним ветром — дуновением взошедшего из этой смеси и очищенного удовольствия, уже не гонимого и вообще никак не затрагиваемого неудовольствием.

— Но какие же удовольствия, о Сократ, при правильном размышлении можно было бы признать истинными?

— Это удовольствия, вызываемые красивыми, как говорят, красками, очертаниями, многими запахами, звуками и всем тем, что при незаметной и не связанной со страданием потребности приносит нам заметное и приятное удовлетворение, не омраченное никаким недовольством.[239]