Читаем Планета ГУЛАГ полностью

Корней Силковский открыл глаза, когда вагон совсем остановился… Лагерь Смерти «отсвечивал» концентрацией бесчеловечной безысходности из пустоты каждого своего барака… Силковский тяжело вздохнул… и пошаркал на выход.

Корней попал сюда, потому что пытался бежать. Однажды выпала такая (откровенно слабая) возможность: после пленения его запихнули в подобную душегубку, только поближе к границе; там назревали довольно отчаянные мысли по поводу свободы (они действительно думали, что может получиться… напрасно); в итоге Силковский и еще несколько заключенных предприняли попытку побега (уж больно хотелось вернуться домой, снова увидеть родину, глотнуть хоть немного свободы); четверых его товарищей из группы беглецов убили на месте (неплохо постарались собаки-людоеды), зачинщиков повесили на лагерных воротах, а прочих непокорных вместе с Корнеем решили «отправить в отпуск».

И вот он здесь – в Лагере Смерти… Дахау, Освенцим, какой-то другой. «Работа делает свободным» над воротами и здесь дугой…

Их выстроили перед комендантом. Тот, лениво прохаживаясь перед новоприбывшим материалом, выбрал троих самых чахлых. И так же лениво их застрелил…

Затем была дезинфекция. Силковского и прочих заключенных затолкали под душ (пока что, слава Богу, не газовый и не кислотный). Потом всем выдали поношенную полосатую одежду и повели к баракам. Корней удивился тому, что не увидел и даже не услышал какой-либо возни, разговоров или любого другого проявления людского присутствия внутри заклятых помещений. Там будто не было людей, малейший намек на жизнь отсутствовал полностью.

Однако, войдя под хлипенькую крышу, новоприбывшие узрели своих товарищей по несчастью: чудовищно исхудавшие евреи и еврейки в робах лежали на грубых досках (сразу несколько ярусов от пола до потолка), некоторые всё же вышли поприветствовать новеньких… Мужчины и женщины были заточены здесь вместе (о раздельных бараках немецкое начальство уже не думало: слишком много заключенных, пропорции никак не соблюсти).

В первую ночь Корней наслушался всякого. Кто разглагольствовал про жизнь за «колючкой», кто проклинал Гитлера и нацизм, кто-то пытался сделать голема из грязи, кто-то надеялся на лучший исход, а кто-то слезно молился.

Когда настало утро, конвой всех вывел на работу.

Очередной забег по Аду ждал своих мертвецов…

Золоторудный гранит пылал под полуденным солнцем. Наступило быстрое колымское лето, чтобы, подразнив слегка зэков теплом и скудной зеленью вокруг, схлынуть, уйти, опять явив привычный зимний холод. Осень и весна в здешних местах, можно сказать, не появлялись вовсе.

Небольшой перерыв на скудный перекус в обеденное время (есть попросту было нечего) каждый зэк проводил по-своему…

Саратовский Мясник, убивший четверых детей ради «телятинки» (так душегуб называл человеческое мясо), опять отхуячил очередному измученному бедолаге несколько пальцев на левой руке, чтобы немедленно их тут же сожрать. Конвой смотрел на это всё сквозь пальцы (уж извините за каламбур). Левая ведь не правая, работать сможет… Да и как говаривал товарищ Сталин: «Лэс рубят, палцы лэтят».

Зэк по кличке Толя Имбецил снова полез жрать «ягель» (на самом деле Толя называл так траву, множество раз обоссанную надзирателями и заключенными в специально отведенном для этого месте).

Затюканный очкарик по кличке Ученый (оригинальностью местные урки явно не отличались) тихонько плакал за камнями, утирая почти уже кровавые слезинки грязным рукавом. Ученый был в одном бараке со Скобой, вот только не сумел поставить себя правильным образом (ему то и дело приходилось «разгадывать кроссворд»: копаться в параше блатарей и пытаться угадать, где чья какашка в данный момент расположена; угадал – сегодня бить не будут и по кругу не пустят).

Старый вор Сова сидел на бревнышке близ черного провала штольни. Он был в авторитете, но к основной массе блатных относился с каким-то странным снисхождением. Можно сказать, Сова их почти презирал, не считая за равных. Но при этом оставался в почете даже у лагерного начальства, которое относилось к старику с особым пиететом (будто к мудрецу-шаману, по глупости судьбы попавшему сюда).

– Пойди «Левитана» послушай… – загадочно произнес Сова, усмехаясь морщинками вокруг глаз, когда Егор Скоба устало проходил мимо с лопатой наперевес (думая приткнуться хоть куда-нибудь для краткосрочного отдыха).

Егор опасливо посмотрел на старика, тот одобрительно глядел на него, после повернулся к зенитному солнцу и мягко прикрыл глаза. Мудрец сказал, Егор сделал: про Голос Тьмы (или, как здесь шутили, «Левитана») давно знал весь прииск; это была местная аномалия… нечто магическое… необъяснимое… страшное, но притягивающее к себе страждущих зэков.

Надо было зайти в штольню, найти закуток потемнее, зажечь спичку, высунуть член из портков и держать его на виду у темноты, пока огонек спички не тронет пальцы… взмахом руки потушить, тут же на ощупь чиркнуть потухшей спичкой по причиндалам, заправить хуй обратно в штаны и слушать…