Читаем Пламя грядущего полностью

Я лишился дара речи. Я посмотрел на короля и, вспомнив слова Маршала, подумал про себя, что это довольно жалкий способ подшутить над поэтом и глупо и жестоко обращаться таким образом со мной.

Ричард положил тяжелую руку мне на плечо и объявил:

– Милорды, теперь я готов сообщить вам, что этот человек действительно спас мне жизнь, когда я подвергся большой опасности, рискуя своей собственной. И он принял мой вызов и сочинил песнь с таким искусством, что мало найдется ему равных.

И сняв с себя цепь из мягкого золота с широкими звеньями, каждое из которых было инкрустировано рубином или тигровым глазом, Ричард надел ее мне на шею.

– Ты останешься у меня, и я вознагражу тебя по заслугам, – сказал он. – Иди, садись и пируй с нами. И я желаю, чтобы ты стал членом моей свиты. Тебе нравится это, трувер?

Я пребывал в страшном смятении, потрясенный как его искренней похвалой и щедростью, так и злобным юмором, и потому не знал, как относиться к нему.

Но я отвесил низкий поклон и промолвил только:

– Большое спасибо, милорд.

* * *

«И потому не знал, как относиться к нему…» Этой мысли суждено было стать лейтмотивом тех дней, которые последовали за этим происшествием. Ибо Ричард был человеком полным противоречий, действовавшим под влиянием минутных порывов, что порой оказывались всего-навсего капризами. Он внезапно бросался из крайности в крайность. Он стал королем Англии; он наконец занял место своего отца, с которым в прошлом так часто ссорился и столь же часто мирился, которого люто ненавидел и которому униженно покорялся. И тем не менее он теперь прилагал все усилия, чтобы покинуть Англию, как только это станет возможным. Он был весьма сведущ в военной науке, и, казалось, ему нравились ратные забавы. Искусство стратега, проявленное им на поле брани и во время осады городов, стяжало ему славу, однако он избегал турниров, и хотя его соратники, прибывшие из Франции, ждали, что он устроит по меньшей мере один турнир, дабы отпраздновать свою коронацию, надежды их были напрасными. Его правление началось под знаком милостивой снисходительности, с какой он прежде отнесся к Уильяму Маршалу, а затем распространил на всех, кто отказался покинуть короля Генриха в последней войне. С другой стороны, когда три лорда, перешедшие на сторону Ричарда и лишенные королем своих владений, обратились потом к Ричарду с просьбой восстановить справедливость, он сыграл с ними жестокую шутку. Он вернул им земли, а затем, удовлетворив просителей, вновь отнял у них собственность, холодно заметив: «Такова награда предателям».

Каждый монарх подвержен воздействию многих ветров, благоприятных и неблагоприятных. Что касается Ричарда, беда заключалась в том, что никогда нельзя было предугадать заранее, в какую сторону и под влиянием какого ветра он повернет в тот или иной день. Так, по одну его руку стоял честный и благородный Уильям Маршал, а по другую – Уильям Лонгчемп, канцлер Ричарда, во всем полная противоположность Маршала. Сын виллана[106], карликового роста, хромой, злобный и коварный человек, о котором говорили, что он с одинаковым проворством владеет обеими руками, стараясь урвать кусок пожирнее, и с помощью дьявола способен перемещаться с места на место с быстротой молнии. Среди тех, кто имел влияние на Ричарда, был также его брат Джон Лекленд, странный и эгоцентричный юноша. Тот, хотя был любимцем отца, оказался первым среди мятежников. Казалось, не было таких почестей, которыми Ричард не почтил бы его, но никто не ведал, питает ли он к кому-нибудь привязанность, кроме самого себя. Но гораздо настойчивее всех прочих ветров дул мистраль[107] королевы юга, матери Ричарда, Алиенор Аквитанской.

С самого начала, со дня прибытия Ричарда в Англию, ее власть над сыном была очевидной. Именно она требовала и добилась освобождения всех, кто претерпел заключение по приказу старого короля. Когда Ричард покидал Винчестер, ему доложили о набеге на пограничные земли Уэльса, и он тотчас же свернул с дороги, готовый охотно отказаться от путешествия к месту коронации в угоду военной стычке. И разубедить его не удалось никому другому, кроме как Алиенор, которая живо вернула его на дорогу к Лондону.

Хорошо ли, плохо ли, но она своими руками пряла нить его жизни и в конечном итоге его судьбу. Ричард всегда был самым любимым из всех ее детей. Он обладал огромной силой духа, был самым щедрым, самым образованным и, возможно, самым умным. Исключительного обаяния, коим обладал Генрих-младший, явно недоставало, чтобы искупить его ужасающую природную глупость. Джоффри был хитер и эгоистичен. Джон походил на отца, был энергичный и самовлюбленный; но сила воли старого Генриха в нем выродилась в обычное высокомерие, а умение управлять государственными делами – в прямое вероломство. В супружеской распре с Генрихом Алиенор сделала сыновей своими союзниками. Молодой Генрих и Джоффри уже умерли, а сама она была наказана пятнадцатилетним заключением в темнице за то, что побудила их к мятежу. Она сделала для Ричарда все, что было в ее силах, и наконец он сел на трон отца.