Читаем Плач Персефоны полностью

Вынужденный наблюдать эти ласки бурый горбатый лосось постепенно обращался муреной. Рот его кривился и стекленел, обрастая шипами и гребнями. Он склонил голову влево, будто загипнотизированный перебиранием пальцев. Рябые щеки Бергера медленно изогнулись, растянув вслед за собою толстые губы. Обнажились никогда не виденные Нежиным прежде зубы, крупные и скученные. Длинные волосы – не то курчавые, не то сальные – свесились, закрывая уши только спереди. Несколько прядей падало на глаза – темные, будто накрашенные. Нежин всматривался, не замечая назойливой мухи, опустившейся в конце концов ему на лоб. От варева домысленного поднялась тошнота и стала носиться в воздухе, готовая отдаться первому желающему. Еще немного – и волосы достанут углов широченного рта, сделав голову похожей на спекшийся кукурузный початок, увенчанный тошнотворными рыльцами. Нежин перевел взгляд, чтобы, пока не поздно, унять внутренности, но тот самовольно задержался на Мишином лице, подрагивавшем всеми черточками под росой испарины. Нежин вынужденно потупился, увидав тянущуюся в мольбе ногу и съехавшую с пятки бежевую туфлю.

Еще один штрих от порозовевшей мочки вниз – и Миша, зажав ладонью рот, вскочила из-за стола и неуклюже засеменила в сторону туалета, провожаемая взглядами. Небольшая, но трудно подделываемая округлость проступала под платьем пониже голубого кушака, завязанного на спине бантом, и указывала ей путь.

23

Было слышно, как Ольга вошла. Какое-то время она ходила по квартире, определенно полагая, что находится одна. Звучала очень уверенно, по-хозяйски. Нежин заранее приготовился, сложив покорно перед собой руки, но постепенно впал в безволие и погрузился в обманчивые измерения. Когда его плеча коснулась холодная рука, он по привычке дернулся, но тут же, придя в себя, попытался подавить предательские корчи, превратив их в некое подобие сдавленного чиха. Вышло достаточно правдоподобно, чтобы он остался верен своей невозмутимости и чтобы Ольга его простила.

Обойдя стороной и демонстративно оглядев с головы до ног, отчего радужные Нежиновы потрошка невольно съежились, Ольга вновь ахнула – уже менее натурально – и покачала головой. Если он смотрелся сгоревшим под солнцем беспутным школяром, которому обрили голову с дезинсекционной целью, она – увлеклась ролью озабоченной наставницы, имевшей за плечами годы хоть и не почтенные, но отчетливые. Нежин отвернулся. Все это слишком походило на какую-то унизительную ролевую игру.

Видя равнодушие питомца, Ольга громко вздохнула и села рядом, поместив голое колено Нежину между ног. Пытаясь поймать его взгляд, она осторожно взяла со стола большую исцарапанную руку и, заключив ее между своих мягких ладоней, прижала получившуюся кутерьму пальцев к нарумяненной еще поутру щеке. Нежин покосился настороженно. На Ольге был светлый сарафан в мелкий цветочек, под обнаженным, подернутым свежим – еще розовым – загаром плечом виднелся краешек груди и кожа подмышки, напоминающая начинку пирога.

– Почему ты молчишь? – начала она сразу с вопросов. – Где ты был вчера? Где провел вчерашнюю ночь? И, между прочим, весь нынешний день?

Нежин в ответ скривил губы, видимо, заменяя таким образом любимое движение плеч. Ольга всплеснула руками – собственными, – мгновенно забыв о хрупких романтических объятиях.

– Я не могу так, – быстро заговорила она. В ее голосе Нежин услышал нехороший, уже немного знакомый ему надрыв. – Я собиралась стать матерью, а выходит, что стала сиделкой тебе. Я не понимаю, – она некрасиво потрясла головой из стороны в сторону, – как ты вообще жил без меня.

При каждом всплеске ее звучного голоса вокруг глаз у Нежина проступали новые морщинки, а на темечке трепетали дряблые сяжки.

– Это что? – вдруг сказала она и взяла сковороду, безобидно стоявшую до тех пор на плите.

Нежин осторожно заглянул внутрь.

– Что это за мясо? – Ольга брезгливо понюхала жаркое. – Говядина, что ли? В толк не возьму…

– Валкий телок, – ожил вдруг Нежин. Приосанился и нечаянно, но весьма ликующе хрюкнул.

Знакомое покачивание головы, сопровождаемое громким протяжным вздохом. Ольгина рука, немного толстоватая в плече, чтобы считаться изящной, поднимает со стула и ведет за собой в осведомленную спальню.

24

И вечно сказано жить традиции объяснять непорочным зачатием ослепляющие связи собственных женщин.

Нежина не было. Над ложем мерно покачивались маленькие заостренные груди. Голос вздыхал и в чем-то неразборчиво клялся. Руки сами заламывались за спину. Живущие порознь пальцы то опирались на безмолвный косматый панцирь, то смахивали липкие пряди со слабо различимого лица, призрачно поблескивающего глянцевыми губами и темными веками плотно закрытых глаз; живот все больше утрачивал человеческие очертания, бедра покрывались пятнами и перехватывались судорогами, похрустывали по временам колени, скрипели зубы – все сжималось и разжималось, проступая острыми уголками костей. Шелестели разлинованные страницы, и номерная сюита задавала скрипке веселенькую быструю мелодию.