Читаем Пистолет полностью

Установка проволочных заграждений вокруг всей позиции была изнурительной, немыслимо тяжелой работой. Надо было поставить триста пятьдесят – четыреста метров забора, при том что на глубине нескольких сантиметров под почвой залегала сплошная скала. Металлический винтовой кол, принятый в армии со времен прошлой, позиционной войны на Западном фронте, ввинчивался в эту землю не лучше, чем вбивался деревянный колышек для палатки. В самые первые дни они поставили на берегу перед позицией длинный забор в виде буквы П, упиравшейся основаниями в их высоту, и это был труд, приносивший удовлетворение, почти приятный, благодарный, хотя море дважды смывало заграждение, пока сержант, их начальник, не сообразил отнести его назад, выше отметки прилива. Стоило только вставить железный или деревянный рычаг в проушину, и кол чуть ли не сам ввинчивался в плотный податливый песок; колья, длинные и короткие, выстраивались ровно, как по нитке, услаждая глаз и эстетическое чувство. Заграждение получилось – прямо с картинки в учебнике.

Здесь же скала подходила к самой поверхности, а местами выпирала наружу, и работа была трагически-безнадежной, утомительной, никакого удовлетворения и услады она не приносила. Колья запрашивали по полевому телефону, а привозили их кухонные грузовики, и там, где не годились другие способы, под них в скале долбили ямы, а затем засыпали винтовые основания кольев битым камнем. Там, где можно было использовать природные трещины и разломы в скале, колья загоняли в них. Забор получался растрепанный, кое-где извилистый, с неровными прогонами; колья иногда торчали под самыми неправдоподобными углами, многие из них упали бы от одного хорошего рывка. А под тяжестью человеческого тела завалилось бы не меньше трех высоких, главных кольев, не говоря о коротких, для оттяжек.

Тем не менее они справились. Ценой непомерного, каторжного труда. Маст ложился спать на нестихающем ветру, завернувшись в два одеяла и полупалатку, небритый, немытый, чумазый, ощущая, как клинья грязи подпирают каждый ноготь, и с трудом перенося запах собственного тела; спина и руки ныли постоянно, как давно подгнивший зуб, но он знал, что через шесть часов его поднимут на боевое дежурство. Иной раз руки во сне затекали до самого плеча и, когда он просыпался, были как чужие, так что, неосторожно подняв руку, можно было заехать большим пальцем себе в глаз. Во всем этом он был не одинок. Но сознание того, что и другие страдают так же, нисколько не облегчало ему жизнь. И в эти часы пистолет, прикасавшийся под рубашкой к телу, был для него самым большим, если не единственным утешением.

С начала войны у них на позиции никто – кроме, конечно, молодого лейтенанта, который мог отправиться на ротный КП когда угодно – не мылся и не брился. Запертые в своем загоне из колючей проволоки, которой они сами же себя окружили, полностью отрезанные от мира, если не считать грузовика, трижды в день привозившего пищу и воду, они с каждым днем становились все грязнее, все обтрепаннее и все угрюмее. По мере того как ослабевала угроза немедленной высадки японцев, исчезало и объединявшее их чувство опасности: свары вспыхивали все чаще. Только к исходу третьей недели, немного разобравшись с более неотложными делами, кто-то из ротного начальства догадался наладить регулярное сообщение на грузовиках между командным пунктом, где была проточная вода, и позициями – так, чтобы раз в два или три дня каждый солдат мог приехать, принять душ и побриться. Это сильно подняло дух на Макапу. Это сильно подняло дух на всех отдельных позициях роты. Но эта же система поочередного мытья оказалась роковой для Маста и его пистолета.