Читаем Письмо полностью

- Ну, вот и дождалась! - вздохнула старуха.

- Я тебе сорок лет назад говорил... зря такие извещения не приходят... Послушала б... По-иному...

- По-иному, по-иному, Федор... Не могло быть по-иному... - Старуха поднялась, взяла письмо. - Завтра Володя будет...

Федор Ефимович уехал. Старуха вошла в избу, взяла с подоконника очки, села у окна и стала медленно перечитывать письмо, крепко прижимая дрожащую руку к груди, чтобы успокоить сердце. Она представляла молодоженов Григорьевых возле нового кирпичного дома, коростелевский колхоз тоже строил такие дома молодым семьям, видела лесок с березками по краям заросших воронок... Старуха дочитала, сняла очки. Сидеть на одном месте было трудно. Она поднялась, походила по избе, остановилась возле шифоньера, где в нижнем ящике среди документов лежало извещение сорок третьего года. Старуха не решилась достать извещение, вышла на крыльцо, шумно вдыхая влажный весенний воздух, увидела миску с луком-саженцем на ступеньке порога, машинально подняла ее, постояла, унимая дрожь в ногах, и побрела на огород, думая о письме, о курских молодоженах Григорьевых, о муже. Вот и дождалась!

Старуха вылавливала из миски сухо шуршащие луковицы и втыкала в подсохшие борозды. Ноги у нее ослабли, и она опустилась на колени. Солнце жгло спину. Становилось жарко...

Двадцать второго июня сорок первого года тоже пекло солнце, и тоже было жарко. В тот день она с двумя подругами была на колхозном току. Они срезали острыми лезвиями лопат пробившуюся кое-где траву на утоптанной площадке тока, подметали, убирали мусор. Работали неспешно, копили силы. Начнется уборка, некогда будет беречь себя.

- Не упарились еще? - крикнул им Федька Панов от веялки, которую он вместе с мужем Маруси Сергеем Лукашовым смазывал-подкручивал неподалеку, готовил к уборочной. - А то искупаемся!.. Пока ребята воду не взмутили!

От речки доносился шумный плеск воды, то и дело раздавались радостные вскрики, шум. На берегу в траве лежали полуголые ребятишки.

- Во-он председатель катит! - засмеялась в ответ Маруся, указывая на дорогу, по которой ходко приближалась рессорная телега. - Он тебя враз искупает!

Председатель подкатил к веялке, сказал что-то, не слезая с телеги, и дернул за вожжи. Лошадь скосила голову набок, развернулась и побежала по дороге к конюшне.

- Слышали! - крикнул Федька. - Собрание сегодня. Уполномоченный с района приедет...

- Чего это он?

- Как чо? Накачку перед уборочной делать. Положено!

На собрание народу собралось много. Едва стемнело, как все скамейки в клубе были заняты. Сидели, разговаривали, смеялись, плевали на пол подсолнечную шелуху. Ни радио, ни электричества в Коростелях не было. Никто не знал, что уже почти сутки идет война.

Уполномоченный задерживался. В распахнутую дверь залетали звуки гармошки, слышались озорные припевки парней. Переливы гармони приблизились. Федька Панов вошел в клуб, играя на ходу. За ним гурьбой втянулись девки и парни. Федька сдвинул меха и гаркнул в наступившей тишине:

- Чего расселись! Освобождай площадь! Плясать будем! Председатель надул вас!

Парни зашумели, поддерживая его. Мужики и бабы, истомившиеся в ожидании, охотно поднимались, расставляли скамейки вдоль стен. Председатель погрозил кулаком Федьке и крикнул, перекрывая шум:

- Я тебе побулгачу народ!

Но сам стал помогать оттаскивать стол с красной скатертью к стене. Довольный Федька Панов устроился у окна, чтоб чуб из форточки ветерком обдувало, приладил гармонь на коленях и для разминки заиграл вальс "На сопках Маньчжурии".

Часто вспоминала тот вечер Маруся Лукашова, по-разному вспоминала: плакала - вспоминала, с грустью - вспоминала и со счастьем тоже... Как она тогда веселилась, как плясала, как пела! Будто шепнул кто: последний это твой вечерок, отпляши, отрадуйся навсегда! Как ловко выплясывали они вдвоем с мужем! Как дивно выстукивали каблуки! Как сгибались-охали под ногами половицы! Как подрагивал в такт язычок пламени в керосиновой лампе под потолком! Маруся в угаре пляски радостно ловила на себе восхищенные взгляды мужа, видела, как поглаживал усы довольный свекор, когда все плясуны отпали, а они с Сережей остались в кругу вдвоем. Федька напоследок яростно рванул гармонь, резко сдвинул меха и умолк, встряхивая онемевшими пальцами. Маруся не успела отдышаться, как он снова заиграл плясовую, на этот раз "Елецкого". Она снова в круг и с ходу частушку, взглядывая радостно на мужа:

"Двести сорок песен знаю,

Все сейчас перепою.

В каждой песне, в каждой строчке

О миленке я пою!"

Шура, подружка, поддержала ее, выскочила следом, размахивая платочком:

"Сколько раз я зарекалась

Под гармошку песни петь.

Как гармошка заиграет,

Разве сердцу утерпеть?"

Потом Маруся с Сережей выскочили на улицу. Темень! Едва отошли от клуба, муж подхватил ее на руки и побежал по лугу к избе. Она смеялась, дышала ему в плечо:

- Упадешь, уронишь!

- Да я тебя... как вазу хрустальную...

Ночевали они в сарае на свежевысохшем сене. Возле двери она остановила его:

- Погоди!

Прислушались. Изба серела соломенной крышей, темнела окнами. Было тихо.