Читаем Письма сестре полностью

А ведь письмо вышло дрянь. Чем, чем бы мне с тобой ни хотелось бы поделиться, но тогда отсылки его пришлось бы ждать до нескончаемости. Надеюсь, что не будешь претендовать на меня за решение этой альтернативы отсылкой письма, каково оно есть. А грустно жить вразброд. Все смеешься, работаешь посвистывая, да вдруг этак и полоснет по сердцу. Особенно больно по милым папе и маме. Ох, тяжело им. Вот уж где презренное становится мощно жестоким. Жду с нетерпением времени и верю, что оно придет, когда удастся их попокоить.

Прилагаемое при сем письмо написал я, Нюта, с неделю тому назад и собирался его уже послать, когда получил повестку и решил отложить его отсылку до отсылки этой благодарственной странички, которая немного задержалась получением посылки твоей. Бесконечно тебе благодарен и не имею духа отказаться, так как картинка, о которой в приложенном письме распространяюсь, требует неизбежных расходов: рыбак согласен сидеть за двадцать к[опеек] в час, и я с пустотой в кармане должен был только облизываться и не начинать работы в ожидании у моря погоды. Теперь побываю в городе завтра же, повидаю своих, исполню твои поручения, запасусь материалами и во вторник за работу. Словом, я окрылился.

Я могу еще съездить к Чистякову и у него хлебнуть подкрепляющего напитка советов и критики. Ты говоришь о научных экзаменах, думаешь, что летние работы им могут помешать: это ничего не значит, главное – приблизиться к конкурсу на золотую медаль, а экзамены можно всегда успеть сдать; когда за плечами нет еще достаточно подвигов на специальном пути, духу нет заниматься тем, что составляет, собственно, только аксессуар. Прилагаю еще одно письмо[88], которое только что писал к папе и маме, не надеясь их скоро увидеть, теперь же, когда возможность свидания открывается завтра же, в письме нет надобности, а [так] как в нем есть несколько фактов и мыслей, каких нет в письме к тебе, то я думаю, что тебе небезынтересно будет прочесть и его.

Кроме того, теперь я начал большое письмо Саше Валуеву и несколько выдержек из него собираюсь послать тебе: я письмом его не тороплюсь, а потому пишу его, ожидая моментов накопления психико-эстетического материала и некоторого терпения его излагать. Прощай, дорогая Нюта, еще раз безмерно тебе благодарен. Надеюсь прислать романсы изумительной красоты, так как мы, петергофские жители, принадлежа к сословию общественных ревунов (так прозывает М. П. Валуев[89] дилетантов пения), находимся au courant[90] всех новинок в этом роде.

Сегодня еще предполагается значительное ревение: приедет Полтавцев, пианист Капри и певец do Voss – этот уже настоящий певец, бельгиец, он прошел двухгодичный курс пения у m-me Эверарди, своей тетки, и в будущую зиму дебютирует на одной из оперных сцен Италии в качестве tenore di grazia[91]. У него большой и, что еще важнее, прекрасно обработанный, гибкий, с прекрасной респирацией и тушевкой голос. Прощай. Пиши побольше о личной жизни, особенно о чтении Гете: я проникнут к нему самым глубоким восторгом. Еще недавно я кончил его «Wahlverwandschaft»[92]. Собираюсь читать его по-немецки: пробую и свыкаюсь на поприще немецкого чтения на «Die agyptische Konigstochter»[93] и идет отлично, без лексикона. Все Петергофские тебе кланяются.

Твой Миша

1883 год. Осень

Вот уже времени прошло, что и не сосчитать с моего последнего письма. Но ты представить себе не можешь, Нюта, до чего я погружен всем своим существом в искусство: просто никакая посторонняя искусству мысль или желание не укладываются, не прививаются. Это, разумеется, безобразно, и я утешаю себя только тем, что всякое настоящее дело требует на известный срок такой беззаветности, фанатизма от человека. Я по крайней мере чувствую, что только теперь начинаю делать успехи, расширять и физический и эстетический глаз. Когда я начал занятия у Чистякова, мне страсть понравились основные его положения, потому что они были не что иное, как формула моего живого отношения к природе, какое мне вложено. Это очень недавний вывод.

Раньше же я думал, или лучше, разные детали техники заставляли меня думать, что мой взгляд в основе расходится с требованием серьезной школы. Само собой, что усвоение этих деталей помирит меня со школой, было выводом отсюда; и вот принялся за них, как за сущность. Тут началась схематизация природы, которая так возмущает реальное чувство, так гнетет его, что, не отдавая даже себе отчета в причине или просто заблуждаясь в его отыскании, чувствуешь себя страшно не по себе и в вечной необходимости принуждать себя к работе, что, как известно, отнимает наполовину в ее качестве. Очень было тяжело. Разумеется, цель некоторая достиглась – детали в значительной степени усвоились. Но достижение этой цели никогда не выкупило бы огромности потери: наивного, индивидуального взгляда – вся сила и источник наслаждений художника.