Читаем Письма 1855-1870 полностью

...С каждым часом я все больше укрепляюсь в моем давнишнем убеждении, что наша правящая аристократия и ее прихвостни ведут Англию к гибели. Я не вижу тут ни проблеска надежды. Что касается общественного мнения, то оно так безразлично ко всему, связанному с парламентом и правительством, и так индиферентно, что я не на шутку обеспокоен этим положением и вижу в нем весьма зловещее знамение... Сегодня утром я придумал одну штуку для "Домашнего чтения", на мой взгляд, довольно удачную. Тонкая сатирическая миниатюра - пересказ недавно найденной арабской рукописи в духе арабских сказок, под названием "Тысяча и одно жульничество" *. Популярные сказки в новом варианте...

6

МИСС КИНГ

Хэвисток-хаус

пятница вечером, 9 февраля 1855

Моя дорогая мисс Кинг,

Хочу прежде всего покончить с самой неприятной частью своего письма. Я очень сомневаюсь в возможности опубликовать Вашу повесть частями.

Однако, на мой взгляд, она обладает весьма значительными достоинствами. Меня смущает, во-первых, опасение, что занимательность книг, подобных Вашей, пострадает от опубликования частями, во-вторых - Ваша манера изложения. Ваши герои недостаточно обнаруживают свои намерения в диалоге и в действии. Вы слишком часто выступаете в роли истолкователя и делаете за них то, что они должны делать сами. Для впечатления, производимого любой книгой (а особенно книгой, печатаемой отдельными выпусками), весьма пагубной является длительная задержка в развитии действия, подобная той, которую Вы делаете, чтобы познакомить читателя с прошлой жизнью священника. Могу еще упомянуть, что, на мой взгляд, мальчик (ребенок от второго брака) какой-то слишком "жаргонный". Мне знаком мальчишеский жаргон, присущий мальчуганам такого типа и такого возраста; но если принять во внимание роль этого персонажа во всей истории, то, на мой взгляд, автору следовало возвысить и смягчить этот образ, более ярко выделив в нем пылкость и жизнерадостность юности, романтическую ее сторону. Мне также кажется, что диалоги между госпожой и горничной-итальянкой условны и неестественны. В особенности это относится к горничной и более всего заметно в сцене накануне убийства. Если окажется, что основное препятствие устранимо, я взял бы на себя смелость подсказать Вам способы исправления книги.

В Вашей повести такое множество удачных штришков, придающих ей естественность, страстность, искреннюю взволнованность, что мне бы очень хотелось поразмыслить над ней еще немного и попытаться, сократив ее в нескольких местах, сделать из нее, скажем, четыре части. Я не особенно уверен в успехе, ибо, читая ее позавчера вечером, отметил про себя все связанные с этим трудности, но уверяю Вас, мне очень не хочется отказываться от произведения, обладающего такими достоинствами.

В воскресенье утром я дней на десять уезжаю в Париж. Не позднее чем через две недели я рассчитываю вернуться. Если вы позволите мне подумать на досуге, то за этот срок я, во всяком случае, сделаю все от меня зависящее, чтобы окончательно убедиться в правильности моей оценки. Однако, если во время моего отсутствия у Вас появится желание забрать рукопись, с тем чтобы опубликовать ее каким-либо иным способом, Вашей записки - всего в несколько слов - к мистеру Уилсу в редакцию "Домашнего чтения" будет достаточно, чтобы тут же получить ее. Еще раз со всей искренностью заверяю Вас, что достоинства Вашей повести произвели на меня очень большое впечатление, которое, я полагаю, было бы не меньшим, даже если бы она принадлежала перу человека, мне совершенно незнакомого.

Искренне Ваш, дорогая мисс Кинг.

7

МАРИИ БИДНЕЛЛ-ВИНТЕР *

Тэвисток-хаус,

суббота, 10 февраля 1855 г.

Каждый день я получаю огромное количество писем, написанных различными, совершенно незнакомыми мне почерками, и потому, как Вы сами понимаете, не могу уделять особого внимания внешнему виду всей этой корреспонденции. Вчера вечером, когда я читал, сидя у камина, мне принесли целую пачку писем и положили передо мной на стол. Я просмотрел ее всю и, не заметив ни одного конверта со знакомым мне почерком, оставил письма на столе нераспечатанными и вернулся к своей книге. Но странное волнение вдруг овладело мной, и мысли мои почему-то унеслись в далекое прошлое, к дням моей юности. В том, что я читал и о чем думал перед тем, не было ничего, чем можно было бы объяснить этот внезапный поворот. Но тут мне пришло на ум, что это могло быть вызвано каким-то неосознанным воспоминанием, пробудившимся при виде одного из полученных писем. Я стал снова перебирать их, и вдруг узнал Ваш почерк, и непостижимая власть прошлого захватила меня. Двадцати трех или двадцати четырех лет как будто и не бывало! Я распечатал Ваше письмо в каком-то трансе, совсем как мой друг Дэвид Копперфилд, когда он был влюблен.