Читаем Письма 1855-1870 полностью

Ничто сейчас не вызывает у меня такой горечи и возмущения, как полное отстранение народа от общественной жизни. В этом нет ничего удивительного. Все эти годы парламентских реформ народу так мало приходилось участвовать в игре, что в конце концов он угрюмо сложил карты и занял позицию стороннего наблюдателя. Игроки, оставшиеся за столом, не видят дальше своего носа и считают, что и выигрыш, и проигрыш, и вся игра касаются только их одних, и не поумнеют до тех пор, пока стол со всеми ставками и свечами не полетит вверх тормашками. Назревающее у нас в стране недовольство пугает меня еще и тем, что оно тлеет незаметно, не вспыхивая ярким пламенем; ведь точно такое же настроение умов было во Франции накануне первой революции, и достаточно одной из тысячи возможных случайностей - неурожай, очередное проявление наглости или никчемности нашей аристократии, которое может оказаться последней каплей, переполнившей чашу; проигранная война, какое-нибудь незначительное событие дома - и вспыхнет такой пожар, какого свет не видел со времен французской революции.

Тем временем что ни день, то новые проявления английского раболепия, английского подхалимства и других черт нашего омерзительного снобизма; не говоря уже о том, что Делмастон, Латам, Вуд, Сидней Герберт и бог знает кто не стыдятся опровергать самые очевидные истины на глазах у шестисот пятидесяти свидетелей *, а возмущенные миллионы, храня все то же противоестественное спокойствие и угрюмость, с каждым днем все больше ожесточаются и все сильнее укрепляются в своих наихудших намерениях. И, наконец, всему этому сопутствует нищета, голод, невежество и безысходность, о самом существовании которых едва ли подозревает хоть один из тысячи англичан, которых не коснулись эти бедствия.

Мне кажется, что руководить общественным мнением в ту пору, когда это мнение еще не сформировалось и к тому же при столь критических обстоятельствах, - немыслимо. Если бы люди вдруг встрепенулись и принялись за дело с воодушевлением, присущим нашей нации, если бы они создали политический союз, выступили бы - мирно, но всем скопом - против системы, которая, как им известно, порочна до мозга костей, если бы голоса их зазвучали так же грозно, как рев моря, омывающего наш остров, то и я всей душой присоединился бы к этому движению и счел своей несомненнейшей обязанностью помогать ему всеми силами и попытаться им руководить. Но помогать народу, который сам отказывается помочь себе, столь же безнадежно, как помогать человеку, не желающему спасения. И пока народ не пробудится от своего оцепенения (этого зловещего симптома слишком запущенной болезни), я могу лишь неустанно напоминать ему о его обидах.

Надеюсь увидеться с Вами вскоре после Вашего возвращения. Ваши абердинские речи, полные искренности и отваги, просто восхитительны. Такие речи я велел бы произносить на всех рыночных площадях, во всех городских ратушах, для людей всех званий и сословий - начиная с тех, кто поднимается ввысь на воздушном шаре, и кончая сидящими в водолазном колоколе.

Всегда сердечно преданный Вам.

15

У. Г. УИЛСУ *

Тэвисток-хаус,

, 13 апреля 1855 г.

Мой дорогой Уилс,

Посылаю Вам экземпляр с поправками, внесенными в "Тысячу и одно жульничество". Проследите за пунктуацией "Солдатских жен".

Считаете ли Вы, что прилагаемое мною письмо принадлежит перу того самого мистера Холта? Верните мне его, присовокупив Ваше "да" или "нет".

Возвращаю Вашу рукопись, которую я внимательно прочитал. Она небезынтересна, но, на мои взгляд, обладает одним существенным недостатком, с которым я ничего не могу поделать.

Все действие подчинено Вашему замыслу, и люди не живут сами по себе. Я вижу и слышу, как вертятся колесики, люди же одушевлены лишь настолько, насколько это требуется для развития сюжета, однако в них не больше жизни, чем в движущихся восковых фигурках. Мне очень трудно сказать, в чем тут дело, так как все это постигается лишь чутьем, однако постараюсь пояснить Вам свою мысль на двух небольших примерах. Если бы сцена с умирающей была сделана как следует, то разговор героини с мальчиком стал бы естественной частью этой сцены и никоим образом не мог бы испортить ее; какова бы ни была тема этого разговора, он неизбежно был бы связан в представлении читателя с женщиной, лежащей на кровати, и постепенно подготовил бы его к приближающейся развязке. Если бы мальчик на империале вышел у Вас натуральным, то была бы натуральной и его болезнь, и читатель соответствующим образом воспринял бы ее. Однако получилось так, что разговор у постели мешает линии умирающей, умирающая мешает разговору и они никак друг с другом не сочетаются. Ясно также, что мальчик заболевает потому, что это нужно Вам, автору, ибо если бы не несколько относящихся к нему строк в конце главы, читателю и в голову бы не пришло, что с ним что-то случилось. Те же возражения относятся к Вашему сэру Лестеру Дедлоку и к Вашему мистеру Талкингхорну. А вся вступительная часть чрезмерно растянута без всякой необходимости.