Читаем Пиранья полностью

При выезде с площади им попыталась заступить дорогу старенькая легковушка, судя по раскраске и динамикам на крыше, имевшая какое-то отношение к правоохранительным органам. Головной броневик треснул по ней от всей души утюгообразным носом, наподдав так, что ретивые полицаи отлетели метров на десять – и летели бы дальше, да впечатались багажником в стену дома, что машинешку добило окончательно, и она в секунду обрела вид мятой консервной банки.

Ага! Серое трехэтажное здание колониальной постройки, начала века, с шестью колоннами у входа и характерной башенкой на крыше – очередной ориентир… Машины пошли медленнее, свернули налево, направо, еще раз налево, распугали табунок молодых людей студенческого вида – те исправно брызнули в стороны, бросая стопки каких-то книжек – отчаянно визжа покрышками, свернули за угол.

И Мазур наконец узрел цель – длинное двухэтажное здание, серо-сизоватого цвета, вытянувшееся буквой «П», окруженное обширными газонами. Колонна рванула к парадному входу, перед которым стояла на невысоком каменном постаменте пушка времен гражданской войны в США с горкой ядер.

По обе стороны от входа повисли флаги – государственный и какой-то еще, гораздо более пестрый, очевидно, армейский. Двое часовых у входа – белоснежные шлемы, начищенные до зеркального блеска ботинки, винтовки с примкнутыми штыками – так и остались стоять болванчиками, то ли устав блюли, то ли оцепенели от неожиданности.

Головной броневичок развернул башню и лупанул длинной пулеметной очередью по окнам второго этажа – только стекла брызнули. Тут часовые опомнились – и, побросав винтовки, кинулись в разные стороны, быть может, полагая, что стали свидетелями очередного военного переворота, в котором не хотели участвовать ни в каком качестве. Через пару секунд их и след простыл.

Четыре машины выстроились шеренгой неподалеку от парадного входа в одно из зданий здешнего военного министерства. Что-то звонко щелкнуло, шумно затрещало, и динамики взорвались гитарными переборами вперемешку с чьим-то мастерским нажариванием на баяне, и хриплый бас заорал, определенно под Высоцкого:

Новые пулеметные очереди – на сей раз с обоих броневиков – вновь крест-накрест прошлись по зданию, обеспечивая стекольщиков работой на неделю вперед. Летела каменная крошка, рушились осколки. Кое-где в окнах появлялись на миг испуганные рожи. Динамики ревели в полном соответствии с рекомендациями хитромудрых армейских психологов.

И пулеметные очереди. И рев динамиков, услаждавших уши всех в округе плодами трудов какого-то таланта из батальона Лихобаба. Вполне возможно, психологи были правы. Пальба, то и дело сменявшаяся бравой хрипатой песней, была явлением жутким и непонятным. Это ни на что не походило – ни на прямую атаку, ни на очередной путч – и безусловно повергало умы в смятение…

Зоркий Сокол, сидевший со своей снайперкой наизготовку, подтолкнул Мазура локтем и показал глазами наверх. Мазур присмотрелся. В разбитом окне второго этажа показался суетливый персонаж во френче с офицерским золотым обилием на погонах и ручным пулеметом, который он попробовал примостить на подоконник.

Это уже был полный и законченный непорядок. У отважного защитника родины был такой вид, словно он и впрямь собрался стрелять на поражение.

– Не нравится мне этот мудак, – сказал Мазур.

– Понял, – спокойно кивнул Зоркий Глаз.

Вскинул свою шикарную западногерманскую винтовочку, щелкнул выстрел, и пулемет тяжко закувыркался с подоконника, на котором и повис неподвижно нарушитель порядка, свесив руки.

Затягивать не годилось, подобные сценические эффекты тем и хороши, что действуют лишь короткое время…

– Пошли! – рявкнул Мазур, выпрыгивая из машины.