Читаем Пилот «Штуки» полностью

Я изучаю ситуационную карту… что здесь можно предпринять? Куда пропал Фридолин? Я вижу, как в стороне садится «Шторх», это он. Броситься к нему навстречу? Нет, лучше ждать здесь… кажется, слишком жарко для этого времени года… позавчера двое моих людей попали в засаду и были расстреляны чехами в гражданской одежде… Почему Фридолина так долго нет? Я слышу, как дверь открывается и кто-то входит. Я заставляю себе не оборачиваться. Кто-то приглушенно кашляет. Ниерман все еще продолжает говорить по телефону… значит, это не Фридолин. Ниерман никак не может пробиться… вот смешно… я замечаю, что сегодня мой мозг воспринимает каждую деталь очень остро… все эти маленькие глупые частности, не имеющие ни малейшего значения.

Я поворачиваюсь кругом, дверь открывается… Фридолин. Его лицо осунулось, мы обмениваемся взглядами и внезапно у меня пересыхает в горле.

— Ну? — Это все, что я могу из себя выдавить.

— Все кончено… безоговорочная капитуляция!

Голос Фридолина звучит не громче шепота.

Конец… Я чувствую себя так, как будто падаю в бездну, и затем в затуманенном сознании они все проходят у меня перед глазами: боевые друзья, которых я потерял, миллионы солдат, погибших в море, в воздухе, на поле боя… миллионы жертв, умерщвленных в своих домах по всей Германии… орды с востока, которые сейчас наводняют нашу страну… Фридолин внезапно взрывается:

— Да брось ты этот чертов телефон, Ниерман. Войне конец!

— Мы сами решим, когда нам перестать сражаться, — говорит Ниерман.

Кто-то грубо хохочет. Смех слишком громкий, не настоящий. Я должен сделать что-нибудь… сказать что-то… задать вопрос…

— Ниерман, сообщи эскадрилье в Рейхенберге, через час у них приземлится «Шторх» с важными приказами.

Фридолин замечает мое беспомощное смущение и начинает взволнованным голосом говорить о деталях.

— Отступление к западу определенно отрезано… англичане и американцы настояли на безоговорочной капитуляции 8 мая… то есть сегодня. Нам приказано передать все русским без всяких условий к 11 часам вечера. Но поскольку Чехословакия должна быть оккупирована Советами, решено, что все немецкие войска должны как можно быстрее уходить на запад, так чтобы не попасть в руки русских. Летный персонал должен лететь по домам или куда-либо еще…

— Фридолин, — прерываю я его, — построй полк.

Я больше не могу сидеть и все это слушать. Но не будет ли еще хуже, если ты сделаешь то, что собираешься… Что ты можешь сказать своим людям? Они никогда не видели тебя отчаявшимся, но сейчас ты в самой пучине… Фридолин прерывает мои мысли: «Полк построен». Я выхожу. Мой протез не позволяет мне идти надлежащим образом. Солнце сияет во всем своем весеннем великолепии… там и здесь легкая дымка серебристо мерцает вдалеке… я останавливаюсь перед строем.

— Мои боевые товарищи!..

Я не могу продолжать. Вот стоит моя вторая группа, первая расквартирована в Австрии… неужели я никогда их больше не увижу? И третья — в Праге… Где они сейчас, когда я так хочу их видеть вокруг меня… всех… и тех, кто выжил, и мертвых…

Стоит сверхъестественная тишина, все глаза устремлены на меня. Я должен что-то сказать.

— …после того, как мы потеряли так много друзей… после того, как пролито столько крови дома и на фронте… непостижимый рок… лишил нас победы… мужество наших солдат… всего нашего народа… было беспримерным… война проиграна… я благодарю вас за вашу верность, с которой вы… в этом полку… служили своей стране…

Я пожимаю руки всем по очереди. Никто из них не произносит ни слова. Безмолвные рукопожатия говорят, что они понимают меня. Когда я ухожу прочь в последний раз я слышу, как Фридолин командует:

— Равняйсь!

«Равняйсь!» — для многих, многих наших товарищей, которые пожертвовали своими молодыми жизнями. «Равняйсь!» для нашего народа, для его героизма, равного которому нет в истории. «Равняйсь!» — для самого прекрасного наследия, которое мертвые когда-либо завещали потомкам. «Равняйсь!» — для стран Запада, которых они старались защитить и которые сейчас заключены в роковые объятия большевизма…

* * *

Что нам сейчас делать? Закончилась ли война для «Иммельмана»? Неужели мы не дадим немецкой молодежи повод гордо вскинуть однажды головы и не сделаем какого-нибудь последний жест, например, не спикируем всем полком на вражеский штаб или другую важную военную цель и такой смертью не поставим достойную точку в списке наших боевых вылетов? Весь полк будет со мной, как один человек, я уверен в этом. Я ставлю вопрос перед группой. Ответ «нет»… возможно, это правильно… достаточно уже мертвых… и может быть, у нас будут еще другие миссии.