Читаем Пятерка полностью

Джереми тогда ощетинился. Сжал кулаки на руле и добавил газу. Вчера он убил одного из музыкантов группы, сегодня стрелял в другую, но результатами трех выстрелов был не очень доволен. Да, класс у него совсем не тот, что был когда-то. Не смог поразить медленно движущуюся цель за двести ярдов. Жалкий результат. Но хуже того, он не мог вспомнить, зачем вообще ехал за тем фургоном и трейлером от клуба в Далласе, парковался на ночь в каком-то пригороде, чтобы следить за ними, зачем преследовал их на шоссе, если знал из программы у них на сайте, что следующий раз они играют в Эль-Пасо. Он не мог точно припомнить, зачем их нужно убивать, кроме того факта, что в телевизоре они высказали жуть до чего мерзкие замечания и обвинения против солдат в Ираке — которых не повторили в «Кертен-клаб», — и еще, что он собирается начать новую карьеру ликвидатором у федералес в Мексике. Тогда, получается, это у него тренировка. Но все-таки… Что они вообще ему сделали, если по-настоящему? Это же не то, что лежать и ждать часами противника, как в Ираке. Тогда понятно было, какова цель. Отлично понятно, что каждая посланная тобой пуля спасет жизнь брата, и даже не одну жизнь. А тут…

Он чувствовал, будто потерялся в собственных мыслях.

Ты не потерялся, говорил ему Ганни, но Джереми не помнил, чтобы говорил вслух. Ты нашелся. Неужто не понимаешь?

Может быть. Джереми покачал головой. Он не понимал.

Встань там, где будет видно шоссе, повторил Ганни. Голос тихий, ласковый, почти отцовский. И мы кое-что проясним.

Джереми пронесся мимо следующего съезда.

Боже мой, сказал Ганни. Ты еще не понял, что без меня ты ноль? Ну так вот… Если хочешь опять быть нулем, остановись возле ближайшей заправки и выпусти меня.

Джереми смотрел прямо перед собой. В следующий миг он понял, что сидит в кабине один, потому что уже не видит Ганни краем глаза. И еще он знал, что все время был один и того, что он видел и слышал как своего ганнери-сержанта из учебной команды, на самом деле здесь не было ни сейчас, ни раньше. Это что-то внутреннее, как когда одинокий человек разговаривает с зеркалом. Он вспомнил какую-то фразу из фильма, кажется, в Ираке на базе показывали, когда один мужик говорит, что когда ты разговариваешь со своим отражением, ты еще не псих, но если ты ему отвечаешь, тогда у тебя точно крыша поехала.

Он подумал, что образ Ганни, такой же отутюженный, подтянутый и застегнутый на все пуговицы, каким был этот человек в реальной жизни, как-то связан с идеалом. Возможно, именно таким хотел когда-то быть он сам… хотел, чтобы жизнь была по плану, а не такой кучей мусора. Он наверняка мог бы стать инструктором в школе. Мог бы прожить долгую и интересную жизнь в Корпусе. Semper Fi, вот в чем все дело. Так что он понимал, что Ганни здесь нет и на самом деле не может быть, и в то же время не допускал сомнений в реальности Ганни — потому что присутствие сержанта возвращало его в те времена, когда он был уважаемым человеком и делал важное дело.

До него дошло, что он едет на восток и находится примерно на полдороге между Свитуотером и Абиленом, что пальцы на руле кажутся длиннее, чем ему помнится. И костяшки толще. Он не оправдывал себя за плохие выстрелы — чего нет, того нет, он профессионал, — но эти длинные пальцы могли смазать нажатие на спусковой крючок. Это он только сейчас заметил, и это было потрясение — не узнать собственные руки. Когда он шевелил пальцами, они волнами ходили на руле, как ноги паука, которого ткнули горячей иглой. Он посмотрел в зеркало заднего вида, с ужасом отметил, что один глаз не того цвета, и стал уговаривать себя, всхлипывая и бормоча какие-то слова, имеющие для него смысл, вроде «виноградное мороженое», и «их дочь Джуди», и «меня зовут Гладиатор, меня зовут Гладиатор». В конце концов руки с паучьими пальцами свели пикап на следующем съезде к заправке, и Джереми остановился выпить кофе.

Пикап он оставил в дальнем углу стоянки, радиатор с размазанными насекомыми обращен к дороге I-20.