Это было черт знает что. Он падал назад, будто на пущенном обратно вагончике «русских горок»: быстрый полет, дух захватывает, и ничего нельзя сделать, только падать. И в этом падении, в этом последнем репозиционировании летела ему навстречу в обратной перемотке его жизнь. Он пролетал сквозь водоворот групп, концертов и дымных клубов, проносился мимо столов, заставленных бутылками виски, через тюрьму, что пахла болотным августом, мимо своей дочери Сары — и подумал было коснуться ее щеки, или волос, или плеча, но поздно, поздно, она ушла, и снова бандитские машинки, и машинки неудачников, и грузовики автостопа, и бас-гитары всех цветов, пролетели черный пес и белый пес и лицо Гровера Мак-Фарленда, глядящего на него с суровым неодобрением при свете желтой лампы, он падал спиной вперед среди множества лиц и теней, через болото тьмы и отчаяния, через что-то вроде последнего отсвета лета, грустного света, света прощания со всем, что есть, рука с веснушками вынырнула из ниоткуда и ухватила его за руку, и знакомый, очень знакомый голос явственно произнес: «А вот и ты!»

Наземь он упал уже мертвым.

Секунда или две тишины, пока Берк тупо смотрела на тонкий кровавый туман, алеющий там, где только что стоял Майк. Она видела, как он выронил пончики, но пакет с говядиной зажал прочно. Левый глаз превратился в омерзительное кровавое пятно, из дыры в голове потекла струйка.

Берк еще не успела издать ни звука — ни вопля, ни сдавленного вскрика, ни стона дикой боли, да и все равно бы она его не услышала, — как молодой полицейский уже бежал к ней, а когда увидел рану во лбу упавшего и пулевое отверстие в окне, выхватил свой служебный пистолет, полуавтоматический «Зиг-Зауэр» калибра 357. Глаза у него сделались дикими. Он был отлично обучен, но две пули невесть откуда в тихое воскресенье могут вывести из равновесия и опытного копа.

— Всем лежать! — крикнул он, приняв двуручную стойку и поводя стволом. Кочевник шагнул вперед — полицейский направил на него пистолет и рявкнул: — Всем лежать, я сказал!

Он не знал, у кого тут есть оружие, у кого нет, откуда стреляли и вообще — что за хрень творится.

Так что Кочевник бросился на землю, за ним Ариэль, Берк упала на колени возле тела Майка, тупо тряся его за руку, чтобы привести в сознание, а Джордж, встревоженный шумом, выбежал из туалета, подтягивая штаны.

— Ложись! Ложись! — заорал полисмен поверх пистолета.

Джордж упал, подняв руки, будто сдаваясь.

— Ты! Быстро из машины! — крикнул полицейский Терри, который тут же вылез из-за руля и лег на бетон, раскинув руки и ноги.

Владелица заправки высунулась из здания, за ней мальчик, и полицейский ей по-испански велел вернуться обратно, а она пыталась ему сказать, что Карлоса ранило осколком стекла и у него кровь идет из подбородка. Потом она увидела тело на бетоне и попятилась, а мальчике порезанным подбородком вытаращился, разинув рот, и начал щелкать сотовым телефоном.

— Лежать! Лежать! Лежать! — орал полицейский сорванным голосом, приближаясь к Берк с наставленным пистолетом.

Ее трясло. На глазах выступили слезы, не получалось сделать полный вдох. Но где-то глубже всего этого ужаса держалась холодная мысль: «Надо ему сказать, что стиль диско мертв».

И мертв, дошло до нее, ее друг, ее ритм-близнец, шершавый локоть, за который можно держаться.

Она легла рядом с ним на горячий бетон и вдруг ощутила в себе перелом, разрыв, шов, лопнувший под небывалым ранее давлением. Она заплакала — сперва тихо, потом зарыдала открыто и прерывисто. Не плакала она с раннего детства — когда еще не умела сдержать холодную крышку над чашей боли.

Ее друг был мертв. И мертва была группа «The Five».

Мертва. Мертва. Мертвее мертвого.

Глава восьмая

Джордж посмотрел на черный телефон. Обычный проводной телефон, без фокусов.

— Выход через девятку? — спросил он, и толстый детектив, мужик, не расстававшийся с ковбойской шляпой, кивнул. Второй детектив — узколицая латиноамериканка лет за тридцать с красными ногтями и глазами-озерами цвета горького шоколада — смотрела на него с той стороны стола.

Джордж набрал девятку, вышел на внешнюю линию и ввел остальные цифры номера. Заметил время по часам на белой штукатурной стене. Сотовым телефоном его попросили не пользоваться. Они хотели сидеть и слушать, и Джордж понял, что разговор будет записываться. Детективы местные, из маленького городка, но никакой сельской расслабухи: они дотошно вникали в детали, даже в то, что Джордж сейчас собирается сказать. Нервировали они его адски, а ведь он вообще ничего не сделал.

В Остине зазвонил телефон. На третьем звонке автоответчик Эша произнес обычные слова: «Я сейчас не могу подойти к телефону, но после сигнала оставьте тра-ля-ля тра-ля-ля». Джордж и так знал, что Эш слегка шепелявит, но автоответчик это как-то подчеркивал.

— Эш, это Джордж, — сказал он после сигнала. — Если ты там, возьми трубку. — Он выждал пару секунд. — Слушай, это серьезно. Очень. Возьми трубку.

Щелчок — и появился Эш. Проблема? Эш хотел знать какая.