Читаем Пятерка полностью

А нижняя челюсть поехала вперед, потом с треском, будто ломают сухие палки, она стала выходить из сустава, отделяясь от верхней. Ариэль пятилась сквозь режущие колючки, держа руку перед лицом, готовая оттолкнуть морду рептилии с разинутой пастью, а та раскрывалась до немыслимых размеров, гигантская даже по отношению к уродливой голове, из которой выросла. Изуродованное тело метнулось к Ариэль, продираясь через колючие плети, — руки опущены и сжаты в кулаки, на краю прожорливой пасти влажно блестит единственный глаз.

Из этой зияющей дыры вырвалось что-то темное. За ним еще что-то такое же, и еще, и еще, потом по три сразу, потом по пять, десять и двадцать, пасть изрыгала узкие темные снаряды, у которых тут же отрастали крылья и черные перья, и они кружились вокруг Ариэль живым вихрем.

Из разинутого рта Джереми Петта вылетали черные рои ворон. Некоторые подлетали к Ариэль, клюясь и щипаясь, и красные глазки метались из стороны в сторону, но большая часть их налетала на ягоды, птицы срывали их с плетей и глотали, капая соком с клювов и сражаясь друг с другом за каждый кусок. Они кувыркались в почерневшем воздухе, сбиваясь в дерущиеся злобные узлы, в пронзительных криках слышались почти человеческие чувства: жадность, торжество победителей и досада проигравших.

Воздух загустел от ворон. Они бились в лицо Ариэль, сталкивались друг с другом, продолжая драться за раздавленные сладкие ягоды и рвать друг у друга перья, хлопали сломанными крыльями, штопором уходя вниз. В просветы окружившей ее черной стены Ариэль видела, как вертится вокруг себя Джереми Петт, выбрасывая в стороны руки подобно цилиндрам непонятной машины — двигателя карнавальной карусели, у которого вылетели стопоры и сгорели регуляторы, и вот теперь он вертится и вертится, пока не рассыплется осколками в ревущем взрыве. Чем больше ворон из него вылетало, тем сильнее он сжимался, усыхал. Одежда с него спала, обнажив тело — сморщенный ужас серой кожи. Уродливая голова моталась из стороны в сторону, бескостная, на шее, похожей на плеть. Вдруг она стала спадаться, последние пернатые черные твари выбрались из нее, теснясь, моргая красными бусинами глаз и тут же вцепляясь друг в друга, и голова съежилась, как спущенный шарик.

В этом невероятном визге, в этой вьюге перьев и хаосе когтей Ариэль видела, как падает усохший скелет тела, все еще вертясь, и подумала: «Он — сосуд».

Вороны налетели на нее. Они запутывались в волосах, лезли в ноздри, забирались в глаза, били по губам. Она пошатнулась, отступила, стараясь найти место, где можно обороняться на этом поле жизни, вдруг ставшем филиалом ада, и тут поняла, что на нее они летят лишь потому, что она оказалась между ними и немногими нетронутыми плетями ежевики, где еще есть ягоды, а они не успокоятся, пока не объедят все, не оставив ни единой.

Посмотри на меня, сказал кто-то.

Ариэль обернулась. Рядом с ней стояла та девушка.

Именно такая, какой Ариэль ее запомнила. В той же одежде, в той же драной соломенной шляпе, и смотрела на Ариэль теми же черными глазами — безмятежными и бесстрастными. И щеки были те же, что и тогда, — в подростковых угрях.

Идем со мной, сказала девушка.

Сказала без акцента, но голос ее был похож на тот, который когда-то, очень-очень давно, Ариэль слышала — и верила ему.

Девушка протянула руку — Ариэль ее приняла.

Вороны продолжали клубиться вокруг, но ни одна не пролетала между ними.

Ариэль не знала, кто двинулся первым — девушка или она, — но они пошли рядом через плети ежевики, держась за руки, а черный занавес ворон хлопал крыльями им в лицо и шипел в спину. Но ни одна не вторгалась в занятое ими пространство, и стена ворон расступалась перед ними. С пронзительным визжащим звуком раздавались в стороны стены черных перьев и блестящих багровых глаз — как разлетаются сухие листья, стрясенные с мертвого дерева.

Ариэль проснулась и осталась лежать, глядя в потолок. Там медленно вертелся вентилятор, очень тихо потрескивая. Солнце ярко светило сквозь светло-желтые занавески на окне. Где-то около «Бентон-плейс» лаяла собака. Проехал мотоцикл. Ариэль повернула голову на подушке, высматривая часы. Те, что стояли на тумбочке, сказали, что сейчас десять минут одиннадцатого — приятная симметрия стрелок. Ариэль потянулась, услышала, как хрустнул позвоночник, и начала было вылезать из кровати, но решила полежать до четверти одиннадцатого и попытаться обдумать свой сон.