Читаем Пятерка полностью

Этот бизнес здесь процветал. Кочевнику были видны синие, красные и лиловые языки пламени на бритых головах. Лица, превращенные в графику Эшера. Каллиграфия сотен оттенков на плечах, грудях и животах, и у каждого своя Книга Жизни. Там вертится кто-то, чей естественный цвет кожи давно исчез под синими чернилами и черными лозунгами, здесь крутится без остановки женщина топлесс с красными косичками и затейливым узором, изображающим дракона, вцепившегося ей в спину, — его лапы спускаются по ее плечам, когти обхватывают соски. Змеи цветов техниколора обвивают шеи, руки, бедра и икры. Из пупков распускаются цветы, на лбах короны из лучистых звезд и пентаграмм. На блестящих от пота мышцах мелькают лица Мэрилин Монро, Чарли Чаплина, Элиса Купера и Гитлера. А вон там в толпе и там… и еще вон там среди этого вихря движения стоят неподвижные фигуры и всматриваются в исполнителей глазами, которые уже не назовешь земными. Это создания иных миров, странной и пугающей красоты человеческой материи, перерисованной безумными иглами. Вот лицо из слоистой чешуи, похожей на серую шкуру пустынной ящерицы, вон лицо из десятка перекрывающихся других лиц, как гротескный пазл, составленный из людей, а вот вообще уже нет лица, а только пара глаз, ноздри и рот, висящие на потрескавшемся пергаменте цвета кровоподтека. Документ ярости, подумал Кочевник.

И чуть не упустил нить. Ритм диско превратился почти в скользящий рэп, отзывался эхом, будто сами горы обрели голос:

Эта песня стала их первым роликом. На нем «The Five» шла «соул трейном» в процессии демонов и ангелов. Студент компьютерной графики из Техасского университета подставил цифровую запись Джеймса Брауна, идущего в танце, а за ним, среди прочих, следовали Джордж У. Буш, Билл Гейтс, Саддам Хусейн, мать Тереза, Опра Уинфри, черно-белый оскаленный Сатана из старого фильма «Дантов ад», Годзилла и горбатый мистер Хайд Джона Бэрримора из немого фильма. Ролик провисел на YouTube два дня, пока его не грохнули — с большим шумом.

В конце песни Кочевник, вспотевший и заведенный, встал на краю сцены, принимая на себя реакцию публики, отличную пока что, и рявкнул в микрофон фразу для другого Го-Го, того самого Феликса, который там в Далласе, или Форт-Уорте, или Темпле, или Уэйко, или где еще он там сегодня скалит зубы и продает машины:

— Знай свою роль и засунь ее себе в задницу!

И на это реакция была куда сильнее, чем на песню.

К концу третьей песни, аранжированной Терри, «Не пачкай мне рубашку кровью», Ариэль стала пропускать аккорды и отставать от ритма. Выбилась из колеи, утратила концентрацию, и не только от темпа и напряженности. С этим бы она справилась, нет, это ее чувства грызли ее изнутри. Это сама атмосфера «Стоун-Черч», темное стальное ощущение… чего именно? Ненависти? Презрения? Она здесь была не в своей стихии, она была уязвима и под угрозой. Совсем просто говоря, она чувствовала себя легкой мишенью. И еще она заметила, что задник сцены и кулисы разрисованы под кирпичную кладку с полосами извести.

А все остальные выкладывались на полную катушку. То и дело на Ариэль поглядывали вопросительно то Терри, то Джон, приподнимали брови, молча призывая ее собраться, но нервы ее подводили. Представление продолжалось, жаркий ветер задувал вокруг складок навеса над головой, все больше и больше народу входило в турникеты и тут же вливалось в толпу танцующих, в костоломную пляску, а сама Ариэль чувствовала, что отстает от друзей.

После посещения Джорджа в больнице ее преследовала одна мысль. Днем и ночью, в темноте и при свете она не могла ее стряхнуть.

«Оно было там, наверху, — сказал Джордж. — Сложенное, с острыми краями. Крылья ворона».

Ждало его смерти, сказал он им.

И потом… появление этой девушки.

Я в тебя верю, Джордж.

«Я думал, она — ангел смерти, — сказал тогда Джордж. — Но сейчас я думаю, что она — ангел жизни».

Ариэль еще раз пропустила аккорд и запуталась в проигрыше в первом припеве «Твое тело — не твою душу», и тут уж заслужила по-настоящему недоуменный взгляд от Джона Чарльза. Приближалось ее соло на середине этой песни, надо было собраться, но… почему же Джордж увидел в больничной палате эту девушку, что была у колодца? Не кого-нибудь, а именно ее?

Почему ее?

И слова насчет поехать обратно и посмотреть, осталось ли там это место — а куда же ему деваться? Оно там было, они его видели, что ему сделается?