Читаем Пятая Салли полностью

– Роджер, Роджер! Я не хотела убивать деда! Сколько раз я жаловалась на него матери и бабке, а они меня не слушали! Никто мне не помог. Всем было плевать, что он меня растлевает. Когда я об этом заикалась, меня называла лгуньей и грязнухой. Мне так стыдно…

– Не надо винить себя в смерти деда.

– Я создала Джинкс из ужаса и гнева. Я должна принять ее обратно. Проведи слияние, Роджер, прошу тебя. Я виновата перед Джинкс. Нельзя было всю жизнь прятаться за ее спиной, взваливать на нее всю мою боль, и ненависть, и тоску, не давать ей радости ни на йоту.

Роджер велел мне сцепить пальцы рук.

– Джинкс, ты была рождена в муках и гневе. Теперь Салли хочет с тобой воссоединиться.

– Черта с два! – взвизгнула Джинкс. – Я – сама по себе. Я буду одна до скончания времен.

Мои ногти впились в мягкую плоть ладоней. Я открыла глаза. Ладони кровоточили.

Роджер замялся, словно не зная, как продолжать.

– Остальные сливались более-менее охотно, – наконец произнес он. – Я мог бы и догадаться, что Джинкс воспротивится. Едва ли следовало рассчитывать, что она так легко сдаст позиции, откажется от своей индивидуальности. Чтобы все получилось, Джинкс должна сама пожелать слияния.

– Значит, все было бесполезно, – всхлипнула я. – Три слияния, борьба, сомнения, мучения. Лучше умереть, чем цепляться за такое существование, как у меня! Никогда не знаешь, кем очнешься!

– Нельзя сдаваться, Салли! – прикрикнул Роджер. – Наверняка есть способ уломать Джинкс. Попробуем забраться поглубже в прошлое, туда, где еще не было таких барьеров.

Из моего горла вырвался визгливый смех – не мой, конечно. Это смеялась Джинкс.

– Ты имеешь в виду доисторические времена, когда становление человеческого сознания только начиналось? – спросила я.

Не успев договорить, я услышала голос внутреннего я-помощника:

– Тут и ответ, и ключ к разгадке. Начинай с начала.

Эти слова я озвучила Роджеру.

– Хорошо, – произнес Роджер. – Если внутренний помощник так сказал, последуем его совету.

Меня мучил страх, но я не посмела возразить.

Роджер взял золотую ручку.

– Твой разум – машина времени, ты отправляешься в прошлое. Я буду считать от семи до нуля. На слове «нуль» время потечет вспять. Ты очутишься в самом начале и расскажешь, что видишь, что слышишь, что происходит.

Под звуки его голоса мой разум обратился в себя.

Точнее, в разум Джинкс – полный ненависти, размышлений, воспоминаний.

* * *

Это случилось в незапамятные времена, думала Джинкс. Когда не нужно было защищаться. Когда был единый Вселенский Разум, и никто слыхом не слыхивал про расщепление личностей, да и про сами личности. Прежде самосознания, прежде речи. В эпоху взаимопроникновения умов и открытости мыслей каждого каждому и всем сразу. Прежде страха и боли. Прежде ярости. Душами, подобными сухой листве, управлял, не используя и даже не ведая слов, Вселенский Разум, подобный ветру. Не было ни тайн, ни подозрений, ни зависти, ни ненависти… Каждая из душ была открыта. Никаких закоулков подсознания, никаких ночных кошмаров. Над землею кружил Вселенский Разум.

А потом произошло нечто непредвиденное. Зимы стали длиннее и холоднее. Человечество, просуществовавшее десятки тысяч лет, не помнило такого холода. Пищи не хватало. О пище молили Вселенский Разум, но негде было достать ее.

И тогда Вселенский Разум решил: некоторых Он накормит, других же отсечет, как лишние ветви. Разум сократил Сам Себя, и отныне хватало Его на несколько десятков тысяч тел, прочих же Он обделил Собой.

И первое своеволие не замедлило проявиться. Одна из самок – только одна! – выделила себе уголок, где стала держать свое самосознание, которое отщипнула от общей на всех порции Вселенского Разума. Остальные чуяли неладное, но не представляли, ни что конкретно искать, ни кого именно подозревать. На краю коллективного сознания чуть саднило, словно от свежего шрама. Той самкой была я.

Ибо я была рождена иной. Когда меня отнимали от груди, я требовала еще пищи. Повзрослев, я остро ощущала бег времени. Мне было невдомек, что прочие не ведают гнева, когда голодны. Они, эти прочие, ведали только сам голод, я же ярилась на спазмы в пустом животе. Разум чувствовал мою ярость, общество задабривало меня дополнительными порциями пищи. После первого спаривания у меня была странная дрожь, напугавшая Разум. Ведь никогда прежде ни одно из подвластных Ему тел не проявляло подобной чувственности.

Моя дочь приводила меня в трепет, когда брала мои соски маленьким жадным ртом. Если же другие женщины пытались подсунуть мне своих детей для кормления, я отталкивала их. Разум наказывал меня всю мою жизнь. «Ты неотделима от прочих, – внушал Разум. – Ты – часть целого. Не смей строить свой собственный мир».