Читаем Пятая печать полностью

– Простите, – обратился он к блондину.

– Что такое? – спросил тот.

– Простите, – снова начал Ковач, шагнув вперед, и снова, как только что, поднял руки к груди. – Меня зовут Янош Ковач. Я столяр.

– В самом деле? – спросил нилашист.

– Да, – сказал Ковач и судорожно сглотнул пересохшим горлом. – Я по роду занятий столяр, у меня и патент имеется. Я человек семейный. Это какое-то недоразумение, уверяю вас. Меня, видимо, с кем-то спутали… и не только меня, но и… всех, кого вам угодно было сюда доставить… Другого и быть не могло… Так что прошу вас, проверьте, если вам не составит труда… Наверное, вы должны были вместо нас привезти сюда кого-то другого.

– Как вы сказали, куда привезти? – спросил блондин. Он все так же не сводил взгляда Ковача. Был спокоен и неподвижен.

– Сюда… простите…

– Куда?

Ковач, часто моргая, оглянулся по сторонам и сделал неопределенный жест:

– Сюда… я имел в виду…

– Я спрашиваю, куда «сюда»?

Ковач поднял было руку и снова опустил. Опять судорожно сглотнул, поднес руку к губам и прокашлялся.

Он молчал.

– Вот видишь! Как можно быть таким дремучим? – спросил нилашист. – Невежество, друг мой, до добра не доводит. Но ничего, мы попробуем тебе помочь, хорошо?

– Прошу прощения, – заговорил Ковач, – я не знаю, почему вам было угодно привезти меня сюда. Извольте спросить меня, сделал ли я что-нибудь такое, за что меня следовало бы сюда привезти? Я честный ремесленник, столяр.

– Вот видишь, – сказал нилашист, – не понимаем мы, брат, друг друга. Так кто ты такой, говоришь?

– Столяр. Мастер столярного дела, с патентом.

Блондин взглянул на однопартийца, стоявшего у окна. И покачал головой:

– Ну что за навязчивая идея.

Он снова перевел взгляд на Ковача. В глазах сверкали насмешливые искорки.

– Значит, если ты честный мастеровой, уважаемый столяр, то, к примеру, твоя жена – тоже честная женщина, а не потаскуха? Так, по-твоему, получается?

В первый момент Ковач недоуменно уставился на нилашиста, потом побледнел. Рот его приоткрылся, голову он слегка склонил набок. И вдруг, издав нечленораздельный вопль, вскинул кулаки. В этот момент нилашист с засученными рукавами, стоявший за его спиной, схватил его за запястье и, дернув к себе, с размаху ударил в лицо. Затем, заломив ему руку за спину, ударил еще раз – в подбородок. Другой нилашист, тот, что был у окна, не спеша подошел и отвесил ему затрещину.

– Зачем же так нервничать? – сказал он.

Блондин оглянулся на штатского и сказал Ковачу:

– Вот видишь, как трудно дается наука. Напряги мозги и постарайся запомнить: ты ничтожество, жена твоя грязная шлюха, которая еще до того, как стать твоей милкой, обслужила полгорода. Ясно? Заруби это себе на носу. Далее, если ничтожество, чья жена к тому же подзаборная шлюха, называет порядочных людей сволочами, то вызовет их справедливое возмущение. Ясно? И поэтому они со свойственной им прямотой доводят до твоего сведения, что ты – гад ползучий, которого следует раздавить, а так как соображаешь ты туговато, тебе разъясняют твои заблуждения самым доходчивым способом.

Нилашист с засученными рукавами крутанул Ковачу руку, и когда тот с воплем отшатнулся, ударил его коленом в пах. В то же мгновение его напарник несколько раз подряд ударил его кулаком в лицо. Мацак отпустил руку Ковача, и тот рухнул на пол.

Блондин вышел из-за стола и остановился над лежащим:

– Мы сочли полезным преподнести тебе этот урок, прежде чем ты загнешься. Если не понял, скажи, мы объясним еще раз. Такое ничтожество, как ты, должно знать свое место и держать язык за зубами. А когда нилашистам – одному или, положим, двоим – случится зайти в трактир, ты должен подняться, подползти к ним на брюхе и вылизать им сапоги. Уяснил?

Ковач, корчась и прижимая руку к паху, лежал на полу. Изо рта его текла кровь, он громко стонал. Однако когда заговорил нилашист, он затих и, сотрясаясь всем телом, расплакался, как ребенок.

– Ну вот видишь! – сказал блондин. – Ты начинаешь соображать что к чему. Вот ты уже и на полу и выражаешь нам свое искреннее почтение. К тому времени, как подохнешь, совсем поумнеешь, даже жалко тебя будет.

Он носком сапога повернул к себе лицо Ковача.

– А теперь убирайся и подумай как следует.

И кивнул нилашисту с засученными рукавами. Мацак вместе с другим охранником подняли Ковача. Блондин открыл дверь позади письменного стола и закрыл ее за ними.

Мужчина в штатском задумчиво смотрел перед собой.

– Неплохо, – сказал он. – Неплохо, но не безупречно. Вы позволите несколько замечаний? Впрочем, мы уже говорили об этом, но, видимо, недостаточно обстоятельно. Мне хотелось бы, чтобы в конце концов вы полностью осознали, о чем, собственно, идет речь, и не забывали моих советов.

Он поудобней расположился в кресле, сцепил пальцы и, подумав, заговорил:

– Прежде всего, концептуальное замечание. А именно: на мой вопрос вы ответили, что речь идет о пустячном деле. Вы ведь так доложили? Не могли бы вы уточнить, почему вы считаете это дело пустячным?

– Почему пустячным? – переспросил блондин и, опершись руками о стол, наклонился вперед.

– Да.

– Это же действительно пустяки.

– Но почему?