Читаем Пять углов полностью

Старушка посмотрела на Исайю Андреевича поверх очков, отодвинулась немного.

— Вы — что? Вам что, товарищ, надо?

— Да нет, но вы же сами...

— Что «сама»?

— Ну, вчера, — Исайя Андреевич затруднился на секунду. — Ведь вчера вы совсем противоположное говорили.

— Я? Что-то не припомню, — женщина собрала губы, как сухофрукт.

— Но ведь не кто-нибудь, вы же сами мне эту историю доверили.

— Вчера? Послушайте, как вас зовут?

— Исайей Андреевичем, — сказал Исайя Андреевич, уже немного привыкший к странностям своего предмета, — Исайей Андреевичем, вы же знаете.

— Не помню, — сказала старушка. — Тут много разных, кому делать нечего.

Исайя Андреевич от чувств засопел.

— Знаете... — возмущенно начал Исайя Андреевич.

— Да-да, — едко сказала старушка, как бы намекая на что-то нехорошее, — много тут всяких. Один на днях так прямо на квартиру приглашал, а с виду — порядочный человек.

— Так это же я приглашал! — возмутился Исайя Андреевич. — Но я же...

Старушка быстро взглянула на Исайю Андреевича.

— Нет, — уверенно сказала старушка, — тот не еврей был.

— Но ведь я тоже не еврей, — сказал растерянно Исайя Андреевич, — я коренной ленинградец, и родился я в Петербурге.

— Ну как же не еврей? — сказала старушка. — Исаак.

— Во-первых, не Исаак, а Исайя, — поправил Исайя Андреевич, — а во-вторых...

— А во-вторых, говорю, что не вы, значит, не вы, — резко сказала старушка. — Другой был, тоже шустрый. Да и вообще, я — не про вас, я — без личностей.

— Но это же я был, только...

Старушка опять посмотрела:

— Нет, не вы.

— Просто я по-другому одет был, вот вы и...

— Ну, и тем хуже, — сказала старушка, — нечем тут похваляться. Как вас, говорите, зовут?

— Исайя Андреевич, — автоматически повторил Исайя Андреевич.

— Так вот стыдно, Исайя Андреевич.

— Но Машенька!..

— Я вам не Машенька, — сказала Марья Ильинична.

— Извините, пожалуйста, я ведь по старой памяти.

— Да-а, память не та стала, — согласилась старушка, — никуда стала: что когда было — ничего не помню. Одни только лотерейные билеты помню.

— Значит, и меня не помните? — печально сказал Исайя Андреевич.

— Да нет, вас вроде вспоминаю, как напомнили.

— А вчерашнюю нашу встречу вы помните?

— Вчера мы не встречались, — уверенно ответила старушка.

— Да как же, вспомните — встречались. Еще прошлое наше с вами вспоминали.

— Какое прошлое? — спросила старушка.

— Ну, наше; ваше и мое.

— А чего это? — Старушка недоверчиво посмотрела на Исайю Андреевича.

— Ну, как я... Как я за вами ухаживал и так далее.

Старушка посмотрела на Исайю Андреевича и насторожилась.

За проволочными очками мелькнуло что-то, как будто какое-то воспоминание — не то вчерашнее, не то совсем давнее, из молодости, из времен девичества, — какое-то слабое напряжение, которое все усиливалось, росло — и вдруг старушка подпрыгнула на скамейке.

— Хха-а! Сашок! — радостно крикнула старушка и хлопнула Исайю Андреевича по плечу.

— Сколько лет, сколько зим! — крикнула она. — Куда же ты, парень, тогда пропал?

Исайя Андреевич растерялся от такого панибратского обращения. Как-то совершенно это не вязалось ни со вчерашним, ни со всем обликом Марьи Ильиничны. Исайя Андреевич и заговорил не сразу, а только когда пришел немного в себя. Тогда, закрыв рот, поскольку он так и сидел с открытым, а потом снова открыв его, он стал пересказывать уже трижды рассказанную историю своего переезда. Но, рассказывая, он вовсе не думал о том, что говорит, а повествовал автоматически, сам же тем временем соображал: что же это опять такое стряслось с Марьей Ильиничной, что не только спутало в ее воспоминании даты и события — это бы еще ничего, — но также сделало ее из расположенной и общительной, даже, можно сказать, доверчивой, вдруг неприязненной и подозрительной и добавило неожиданной фамильярности, которой разве что от мужчины, да и то какого-нибудь новомодного, можно было бы ожидать.

— А почему это епархиальная? — вдруг перебила Марья Ильинична. — Вы что, из жеребячьего сословия?

— Папа мой, собственно, из духовенства, — отвечал шокированный Исайя Андреевич. — То есть папа был дьяконом, но ведь вы же знали об этом факте.

— Ишь ты! А прикидывался сознательным рабочим классом, — сказала Марья Ильинична. — То-то я чувствовала: что-то здесь не то.

— Да нет, что вы! — удивился Исайя Андреевич. — Я за потомственного рабочего никогда себя не выдавал. То есть я не имел ничего против, но сам я, из духовенства происходя...

— Ничего подобного, — оборвала его старушка. — Что я, по-вашему, сумасшедшая? Уж кому-кому, а мне ли не помнить? Уж кто потерпел, как не я? Прикидывались, говорили, что краснопутиловец, а вышло вон что.

— Да нет же, — пытался оправдаться Исайя Андреевич, — я ничего...

— Ладно, — отрубила старуха, — не будем. Кто старое помянет, тому глаз вон. Только не воображайте особенно о себе: я потом тоже недолго горевала. Нашелся хороший человек: взял и такую — не посмотрел. И что? Век прожили. Всего пять лет, как похоронила. Достойный человек был, ударник физического труда, фронтовик, знаки имел — вот так. Я свою жизнь хорошо прожила — не жалуюсь.