Читаем Пианист полностью

«Умшлагплац» располагался на границе гетто. Этот узел подъездных железнодорожных путей был окружён сетью грязных улиц, переулков и тропинок. Несмотря на свой неказистый вид, до войны он содержал в себе сокровища. Один из тупиков был местом назначения больших партий товаров со всего мира. За них торговались еврейские коммерсанты и затем поставляли их в магазины Варшавы со складов на улице Налевки и в проезде Шимона. Сама площадь представляла собой огромный овал, частично окружённый зданиями, частично огороженный заборами, куда стекалось множество дорог, словно реки в озеро, – полезные связующие пути с городом. Эта зона была перекрыта воротами там, где улицы подходили к ней, и теперь могла вместить до восьми тысяч человек.

Когда мы прибыли туда, площадь была ещё почти пуста. Люди бродили туда-сюда в тщетных поисках воды. Был жаркий ясный день конца лета. Небо было серовато-голубым, словно вот-вот обратится в пепел от жара вытоптанной земли и слепяще-белых стен домой, и невыносимо яркое солнце выжимало последние капли пота из измождённых тел.

На границе огороженной территории, где в неё впадала одна из улиц, было пустое пространство. Все обходили его по широкой дуге, не задерживаясь там ни на минуту и поглядывая в его сторону с ужасом. Там лежали трупы: тела убитых вчера за то или иное преступление, может быть, за попытку побега. Среди мужских тел были трупы молодой женщины и двух девочек с размозжёнными черепами. Стена, под которой лежали тела, несла на себе отчётливые следы крови и мозгов. Детей убили любимым немецким способом: взяли за ноги и с размаху ударили головой об стену. Жирные чёрные мухи ползали по телам и по лужам крови на земле, и трупы почти на глазах вспучивались и разлагались от жары.

Мы устроились относительно удобно и ждали поезда. Мать сидела на наших вещах, Регина – на земле рядом с ней, я стоял, а отец нервно расхаживал туда-сюда, заложив руки за спину, – четыре шага вперёд, четыре назад. Только сейчас, под палящим солнцем, когда больше не было смысла беспокоиться о любых бесполезных планах спасти нас, я смог разглядеть мать вблизи. Выглядела она ужасно, хотя на первый взгляд полностью владела собой. Её волосы, когда-то такие красивые и всегда тщательно причёсанные, утратили почти весь цвет и свисали прядями на её постаревшее от забот, морщинистое лицо. Свет в её ярких чёрных глазах, казалось, погас, и нервный тик пробегал по её лицу от правого виска через щёку к уголку рта. Я никогда этого раньше не замечал – это был знак, насколько мать потрясена происходящим вокруг. Регина рыдала, закрыв лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы.

Время от времени к воротам «Умшлагплатц» подъезжал транспорт, и внутрь загоняли толпы людей, отправленных на переселение. Вновь прибывшие не скрывали своего отчаяния. Мужчины разговаривали на повышенных тонах, женщины, у которых забрали детей, выли и судорожно рыдали. Но вскоре свинцовая апатия, царившая над местом сбора, начала охватывать и их. Они утихли, и лишь время от времени случались короткие всплески паники, когда проходящему мимо эсэсовцу приходило в голову пристрелить кого-нибудь, кто недостаточно быстро убрался с его пути или имел недостаточно покорное выражение лица.

Неподалёку от нас на земле сидела молодая женщина. Её платье было порвано, волосы растрёпаны, словно она с кем-то дралась. Но сейчас она сидела совершенно спокойно, бледная как смерть, глядя в одну точку. Её растопыренные пальцы судорожно сжимали горло, и время от времени она монотонно и однообразно спрашивала: «Зачем я это сделала? Зачем я это сделала?».

Стоявший рядом с ней молодой человек – по-видимому, её муж – что-то ласково говорил ей, пытаясь успокоить и в чём-то убедить, но его слова, казалось, не достигали её разума.

Нам продолжали попадаться знакомые среди тех, кого свозили на место сбора. Они подходили к нам, здоровались и, просто по привычке, пытались завести какую-то беседу, но очень скоро все разговоры затухали. Они отходили, предпочитая справляться с тревогой в одиночестве.

Солнце поднималось всё выше, с небес лился жаркий свет, и мы всё сильнее мучились от голода и жажды. Последний хлеб и суп мы доели накануне вечером. Трудно было оставаться на месте, и я решил пройтись – может быть, что-то улучшится.

Народу прибывало и прибывало, и на площади становилось всё теснее, так что приходилось обходить группы стоящих или лежащих людей. Все обсуждали одно и то же: куда нас увезут и действительно ли нас пошлют на работу, как всех пыталась убедить еврейская полиция.

Я увидел группу пожилых людей, прилёгших в одной части площади, – старики и старухи, видимо, вывезенные из какого-нибудь дома престарелых. Они были ужасающе худы, обессилены голодом и жарой, и силы их, очевидно, были на пределе. Некоторые лежали с закрытыми глазами, так что невозможно было понять, умерли они или умирают прямо сейчас. Если мы должны стать рабочей силой, что здесь делают эти старики?