Читаем Петр Иванович полностью

Шофер, немец, тоже идет следом. Рад возможности поговорить на родном языке. Они выходят из туннеля на площадку, размером не больше лобового стекла, обнесенную со всех сторон невысокой каменной оградой. Видишь только синее небо и голую скалу слева.

Но тут Ребман разевает рот и незаметно для себя продвигается к самому краю ограды. Перед ним, глубоко внизу – море блестящих крыш, ничего, кроме крыш, а на них множество белых птиц. Сколько видит глаз, тянутся крыши, и блеск такой, что даже глазам больно. А там, где начинаются горы, – белая полоса, будто мелом проведенная.

– Schön, was! Красота! Ничего не скажешь, – замечает шофер.

Ребман в восторге:

– А что это там за город?

Шофер даже не рассмеялся. Говорит, ему самому тоже показалось, что там внизу огромный город, когда он впервые это увидел. Но такого города никогда не было, даже на Святой Руси.

– Да, но что же это тогда такое?

– Видите вон ту белую полосу? Смотрите только на нее, только туда.

Ребман пристально смотрит, приставляет к глазам руку козырьком. И вот белая полоса очень медленно раскручивается от «города» в сторону скал. Теперь, когда он всмотрелся в дома с новыми крышами, они оказались морскими волнами. Так это море!

Когда они вернулись к трактиру, все уже ждали в машине. Им оставалось ехать над морем около часа по узкой, извилистой и очень пыльной дороге, пока не показался среди кипарисов тонкий минарет алупкинской мечети.

Уже пробило пять, когда они остановились на набережной. К дому подъехать нельзя, говорит шофер, который знает город, наверх ведет только пешеходная дорожка.

Все рады возможности наконец поразмять ноги.

– Нам всем не разогнуться после этой тряски, – замечает Ребман. – Хороши же мы, ничего не скажешь!

Няню прямо хоть в печь сажай: так она похожа на вполне взошедшее тесто.

Когда разгрузили вещи и расплатились (поездка стоила сто рублей), и каждый шофер получил еще по десятирублевой купюре чаевых, все зашли на виллу, а хозяйка поручила двум татарам, стоящим тут же, внести багаж в дом.

А теперь-то уж идем купаться!

О том, что было после, Ребман всю жизнь вспоминал как о самом прекрасном сне: день за днем солнечное сияние вокруг него и в нем самом.

Алупка очаровательна: виллы, отели, магазины и кафе с бело-голубыми полосатыми парасолями перед входом. На всех улицах – акации, которые уже цветут. От их пьянящего аромата даже кружится голова. Белый цвет царит повсюду. Дома с холмов так и сияют белизной. А между пальм и кипарисов смеется темно-синее море. И уже веришь словам Веры Ивановны о том, что Крым – это греза всей России.

Месье купил белые туфли и белые носки, две пары белых брюк, несколько «шиллеровских рубашек» с отложным воротом – по последней моде. И тюбетейку – расшитую золотом татарскую шапочку с завязочками сзади. Не прошло и недели, а Ребман уже выглядел как все отдыхающие, его постоянно принимают за русского, и делают большие глаза, когда выясняется, что он иностранец:

«Как хорошо вы говорите по-русски, даже без акцента!»

Он, конечно, следит за собой и старается подбирать только те слова и выражения, в которых он вполне уверен. Прежде чем что-то сказать, он сначала все обдумает, потом составит предложение и только после этого произносит как заученное наизусть стихотворение.

Няня была права: здесь каждый день как воскресенье. По утрам солнце светит в окно; синее-синее небо улыбается сверху голубому морю, которое такое спокойное, что кажется, как поется в песне, что «водная гладь не может волноваться» и только и знает, что качать на своей поверхности водные велосипеды и купальщиков. О том, что водная стихия может поднимать волны высотой с дом и нести их к берегу со страшной скоростью и беспощадной силой, когда издалека подбирается непогода, – теперь и заподозрить трудно.

Их компания купается двумя группами, без купальных костюмов, хотя из кабинки наверху можно видеть обе группы. Тут Ребман еще раз убедился, что и в этом вопросе в России совсем другие обычаи – там, откуда он родом, более строгие нравы.

О работе он вовсе не думает. Готовиться к урокам не нужно, ничего заучивать не требуется, не приходится держать в узде от сорока до пятидесяти детей, словом, он ничего не должен делать, только быть рядом и радоваться жизни. Ему казалось, что он как маленький мальчик или как петушок в курятнике, не имеет никаких обязанностей: достаточно умилять и блистать своим присутствием. По мнению Ребмана, Сереже не повредило бы хотя бы час в день посвящать чтению и заучиванию наизусть. Но мальчик настаивал на том, что теперь каникулы, никто не ходит в школу и ничего не учит! И мама с ним согласилась: они все хотят настоящих каникул, у них ведь не было такой возможности уже целый год.