Читаем Петр Иванович полностью

Толстая женщина поднялась по ступенькам, вытерла руку о платье, низко поклонилась, потом с гримасой, обнажившей все ее мышиные зубки, проговорила:

– Здравствуйте, Меслье!

– Не «меслье», а «месье», – исправила Вера Ивановна.

– Меслье, – повторила Няня на свой лад.

Ребмана разбирал смех: вот она перед ним в натуральную величину, знаменитая русская Няня, к которой, как говорят, многие дети здесь привязаны сильнее, чем к родной матери. Со своим серо-коричневым монголоидным лицом, покрытым оспой и веснушками, с узкими щелочками глаз и огромным животом, она выглядит совсем не так, как Ребман себе представлял.

– Как думаешь, – говорит Вера Ивановна, – этот мужчина тебе подойдет?

Няня машет обеими руками:

– Об них, мужиках-то, я и слышать не хочу, мне хватает каждый день тех, что здесь в доме ошиваются. Нет, упаси Господи!

– Но этот ведь – приятный господин! Вы с ним как два сапога пара!

Няня складывает руки на животе и качает головой:

– Такими вещами не шутят, Вера Ивановна, грех ведь!

Тут доложили, что для Ребмана уже накрыто.

Они перешли в комнату. Заходили через задние двери, и он отметил про себя, что дом спланирован почти так же, как в Барановичах: главные помещения тоже внизу, только здесь отделка намного новее и дороже.

После обеда он не был занят своим подопечным: распаковывал свой скарб, а когда окончил, вышел в сад на прогулку, там поговорил с Няней и малышом – его зовут Дуся:

– А где же хозяин?

Няня показала в сторону реки:

– Он нынче далеко, на самой границе. Там у него много лесу и лесопильный завод. И немцы приходят покупать дерево. Дома его почти не бывает. Слава Богу!

– Вы его не любите?

Она скривилась:

– Да кто его станет любить-то, после того, что он тут устроил! Только старший мальчик к нему и привязан: яблоко от яблони…

– А младший что?

Лицо Няни просияло:

– Этот из другого теста!

И по тону, которым это было сказано, можно было разное заподозрить…

К чаю, который по слушаю того, что Месье приехал только в полтретьего, подали к половине пятого, прибыла целая толпа народу: сестра Мадам, которую Ребман уже видел в Киеве на Подоле и которую звали Наталия Ивановна, ее подруга Стася, учительница местной школы с женихом, молодым лейтенантом, а еще тихий старичок в очках и сатиновом пиджачке. «Он выглядит прямо как шульмайстер из нашей гимназии», – подумал Ребман. И как только он это подумал, Вера Ивановна сказала, что это Сережин домашний учитель.

Тут Ребман вспомнил, что в этом прекрасном гостеприимном доме сам он – не гость.

– А где же наш ученик? – спросил он.

– На вечерне, в церкви, – ответила Вера Ивановна, – он прислуживает в алтаре. И глядя Ребману в лицо, добавила:

– Такой же «набожный», как и отец.

Это заявление тоже наводило на размышления…

Они сидят в плетеных креслах на большой террасе. Хозяйка разливает чай, спрашивает, кому сколько сахару, а Саня, горничная, обносит гостей конфетами, шоколадом, сладостями и всем, что есть на столе. Няня и ее подопечный Дуся сидят за отдельным столиком. Перед тем, как посадить малыша на стул, она что-то ему сказала и погрозила пальцем. Тогда мальчик быстро побежал в столовую, встал перед иконой и перекрестился старательно, как мог.

Сережа вернулся только к ужину. Они остались вчетвером, малыша уже уложили спать, а учитель, Стася и офицер ушли после чаю. Едят в выходящей на террасу большой комнате. Место во главе стола пустует. Саня подает. Няня в детской.

– Мой муж, – говорит Вера Ивановна, – очень редко бывает дома, обычно мы одни, слава Богу!

Мальчик на это заметил:

– Я скажу отцу, как ты говоришь «слава Богу», что его нет.

Его ставит на место Саня:

– Сережа, так с матерью не говорят и за столом так не сидят!

Ребман делает вид, что он ничего не слышал. Но про себя думает: под одной, пусть и благородной крышей живут две партии, и к первой, кажется, принадлежат все, кроме отца и старшего сына. Очень скоро он убедился в справедливости своей догадки: все живущие в доме, вплоть до кучера, держат сторону жены, а с другой – только делопроизводитель, которого никто никогда не видит в его верхней квартире.

После ужина они еще какое-то время посидели вместе, Ребман рассказал несколько клеттгауэрских анекдотов. Когда все смеялись, Сережа вдруг крикнул через весь стол:

– Что это он рассказывает? Мама, переведи!

Но не получил ответа.

Тут Ребман обоими кулаками взял себя за нос и начал его выкручивать, да так, что слышно было, как хрустит носовой хрящ. Все прислушались, а потом стали требовать, чтобы он немедленно прекратил. Он отнял кулаки от лица, погладил «пострадавший» орган обоняния и объявил:

– Видите, совершенно цел!

У мальчика глаза стали величиной с блюдца:

– Ви Зи махэн? Как вы делаете?

Но Ребман сделал вид, что не услышал его, и продолжал рассказывать дальше.

Мальчик соскочил со стула и подбежал к нему:

– Месье, заген битте ей махен, я буду послушным!