– Их всего девять, названных в честь девяти швейцарских кантонов: Унтервальден, Цуг, Люцерн, Гларус, Базель, Берн, Цюрих, Солотурн и, наконец, Шафхаузен.

– И все они на Волге?

– Да, все на левом берегу, напротив Урала.

– И все жители теперь русские?

– Да, так же, как и мы!

– А если бы началась война, то вас бы призвали воевать?

– Разумеется! Но не против Швейцарии, с ней ведь войны быть не может.

– Но с Австрией или даже с Германией, – вступил в разговор Маньин, – при определенных обстоятельствах было бы справедливо вступить в конфронтацию, они уже давно нарываются!

– И как вы тогда поступите? – спросил Ребман.

– Пойдем исполнять воинскую повинность. Это еще одна из трагедий нашей жизни.

Между тем они вышли из деревни и оказались в поле. И только здесь стало по-настоящему видно различие между этой деревней и Барановичами: так здесь все ухожено, огорожено зелеными изгородями, и каждый кусочек земли обработан. Абрикосы уже созрели, так и просятся в рот. Ребман, клеттгауэрец и к тому же учитель, хотел остановить Пьера, который начал срывать плоды один за другим. Но Герман Германович говорит, что они могут брать сколько хотят. Никто им и слова не скажет, здесь все равно не знают, куда их девать.

– Как – куда? Отнести на рынок – и дело с концом! – отозвался Ребман.

– И что там за них дадут? Не окупишь даже дорогу: рубль за пуд, если повезет.

– Сколько это, пуд?

– Шестнадцать килограммов.

– Что? За шестнадцать килограммов таких абрикосов всего рубль? Это же даром!

– Вот я и говорю. Мы здесь не разбогатеем на своем садоводстве, об этом позаботились. Так что берите, угощайтесь!

Конечно, больше уговаривать их не пришлось: гости тут же принялись срывать сочные плоды. Маньин, который их не ест, может долго грозить им пальцем, дескать, ведите себя прилично! Ребман вполне сыт: еще в обед так усердствовал, что не уступил бы и самому силачу Готфриду. Но каждый раз, когда он видит нежную, румяную абрикосину, призывно улыбающуюся ему с дерева, он должен ее схватить. И еще эту. И вон ту еще. Эту – и все. И эту. Пьер не отстает от учителя. Невозможно понять, как в нем столько помещается, и как это ему еще не стало дурно!

Так незаметно и день прошел. Уже зазвонили к вечерне. Пора и честь знать!

На следующее утро, когда Ребман спустился вниз, Маньин сидел за столом в одиночестве; Пьер заболел, ночью пришлось даже послать за доктором.

– Ничего опасного, надеюсь?

– Надо полагать. Очевидно, он просто объелся вчера этих абрикосов. Не могли бы вы сбегать на базар за курочкой, чтобы ему сварили бульон? Вот вам деньги. Вашего русского, надеюсь, хватит, чтобы купить то, что нужно.

– Да, – отозвался Ребман, – сколько ссто-ет!

А уж торговаться он умеет. А как будет по-русски «курица»?

– Ku-ri-tza, – говорит Маньин. Потом он еще предупредил, что следует брать хорошую – не старую и не тощую. И не переплачивать – самое большее семьдесят пять копеек!

Ребман помчался на базар. Когда он вернулся с курицей под мышкой – ему понадобилось всего лишь четверть часа, и торговался он со знанием дела, – Маньин всплеснул руками и схватился за голову:

– Что это вы принесли? Вы что, никогда не покупали курицу?

– Нет, не покупал, у нас дома были свои. А что, собственно, не так?

– Вот это, – говорит Маньин и показывает пальцем на то, что Ребман держит под мышкой.

– Что, это разве не курица?

– Курица, – говорит Маньин в отчаянии, – но не такая, как нам нужно. Хорош домохозяин!

– Да скажите, наконец, чего этой курице не хватает!

– Ничего, даже совсем наоборот: в ней слишком много лишнего!

– Вы же сказали, чтобы я брал жирную!

– Да, но я же не говорил, что она должна быть живая! Что нам теперь с ней делать?

– Как, что делать? Что вы, в самом деле: скрутим ей голову, ощиплем, почистим – и в кастрюлю ее. Что в этом такого необычайного?

– Вы хотите оттяпать ей голову?

– Если больше некому, ради Бога, это мне не впервой. У вас есть топор?

– И знаете, что тогда произойдет?

– Что может произойти? Меня же не сошлют за это в Сибирь.

– Нет, но вам придется искать другое место.

– Ну, хоть теперь уже объяснитесь наконец. Какое это имеет отношение к моему месту службы?

– А такое, что Пьер вас не захочет больше видеть, когда узнает, что вы убили птичку.

– Ну так пусть это сделает дворовый человек.

– Чтобы и он лишился своего места? Он ни за что не захочет. Так уже случилось с одним несколько лет назад, он разорил воробьиное гнездо как раз в ту минуту, когда вышел Пьеро. Знаете, что сказал барчук? Что если мы сейчас же не застрелим убийцу, то он сам возьмет револьвер и всадит в него пулю. В таких делах с ним шутки плохи. А нам все-таки позарез необходима курица!

– Ну так я сейчас же пойду и принесу другую.

– Да, но только учтите: уже разделанную и готовую для варки!

Глава 15

– Скоро будем прощаться с этим живописным краем, – сказал Ребман Маньину утром в конце августа, – все уже разъезжаются по домам, не осталось никого, кроме офицеров.

– Прощаться? – Маньин вопросительно. – Может быть, а может быть, и нет.

– Почему может быть? Разве мы не возвращаемся в Барановичи?

– Не все.

– Что это значит?