«Не требуй от меня, чтобы я доказал свою любовь к Тебе жертвой Авраамовой!» — втайне умолял я Всевышнего каждое утро и каждый вечер. Сей немой вопль поглощал все мои мысли на протяжении многих дней.

Я просил о том же и женщину в черном. Едва она возникала возле моей постели, как я начинал усердно творить молитву. Только бы она ушла. И никогда больше не появлялась. А если уж ей непременно нужно увести кого-то с собою, то пусть это буду я.

И она услышала. Сжалилась ли она над моими слезами и стонами или так суждено было свыше, но приходить она перестала. И, представьте себе, это чудесным образом совпало с тем временем, когда Создатель еще раз явил чрез нас Свое могущество и дивную силу.

Подобно престарелым родителям Исаака, Самсона, Марии и Иоанна, коим Бог даровал утешение на склоне дней, мы в наши преклонные годы (мне было уже 59, а моей жене 55 лет) получили от Господа еще одно чадо. Это произошло в 944 году от Рождества Христова.

Петка. Петкана. Так мы назвали нашу дочь. Имя ей мы выбрали по дню недели, в который она родилась. По-гречески это звучит как Параскева.

ПЕТКАНА

«Бог посылает нам в этой жизни искушения, страдания и боль, чтобы с их помощью мы могли легче познать и исполнить свое предназначение. Они — как придорожные знаки, помогающие не сбиться с пути и выбрать на развилке верное направление», — говорил мой брат Евфимий.

Он был на десять лет старше меня и не скрывал от меня своей любви, и я верила ему. И со всем жаром своей детской души стремилась видеть милость Божию даже в том, что походило скорее на немилость, кару и утрату.

Но это было уже после. После того как я пережила первую сильную боль. Когда страх впервые тисками сдавил мое сердце.

До того дня я была обычным ребенком. Необычной делали меня лишь рассказы о моем чудесном рождении, не совсем мне понятные, да еще трепетная, трогательная любовь родителей, буквально боготворивших меня.

«Ты нам дарована», — говорил мне отец.

«Ты будешь императрицей! Предстательницей Бога на земле! Ты для этого рождена», — поверяла мне свои сокровенные мечты мать.

Бедная! Она и не представляла, сколь тонка эта пряжа ее грез и как быстро порвется сия пестрая ткань радужных снов и мечтаний. Как в одночасье рухнет и рассыплется прахом здание, созидаемое ею в течение всей жизни, которая после моего рождения казалась ей прочной и надежной, дарованной едва ли не на века.

Сперва умер отец. Умер внезапно.

Потом заболела я.

Мне никогда не забыть того вечера, который начинался так же, как и прочие: первые тени ложились на гладь Мраморного моря, открывавшуюся прямо за нашими садами.

«Мама, зажги светильники»,— попросила я.

«Все светильники зажжены», — ответила мне моя мать.

«Но я ничего не вижу».

«Как не видишь? Что с тобой?»

Что со мной? Я не знала. Я смотрела широко раскрытыми глазами и видела лишь едва проницаемую тьму.

Я встала. Пошла к матери. На ее голос. И оступилась.

«Что с тобой? Петкана, дочка, что с тобой?» — взволнованно повторяла мать. А страх уже крошил ее слова, дробил их на судорожные всхлипы и невнятный лепет.

«Не вижу... Не вижу света... Не вижу тебя... Ничего не вижу», — вырвалось у меня со слезами.

Я стояла посреди комнаты словно потерянная, будто в незнакомой ледяной пустыне, кожей ощущая надвигающийся холод.

Я почувствовала, как мама подходит ко мне, как медленно поднимает руку, и скорей ощутила, чем разглядела, слабое колебание пламени. Она поднесла свечу к самым моим глазам.

«А теперь видишь?» — спрашивала мама. Она буквально заклинала меня: «Ты видишь?»

Я молчала и беспомощно мотала головой. Как буду молчать потом годами в ответ на все тот же вопрос моей несчастной матери, страдающей оттого, что нету снадобья, способного исцелить меня и утишить ее боль. Стыдящейся, что не может утешить меня в моем и своем страхе, сблизившем нас так тесно, как ни одна радость прежде. То был страх перед грозной неизвестностью, коя была для нас единственным символом будущего.

* * *

«Боль и страх часто суть десница Господня, коей Он берет нас за руку и ведет за Собой — пока мы сами не научимся устремляться за Ним сердцем», — сказал мне Евфимий, когда мы схоронили отца. То же самое повторил он мне при начале моей болезни.

Добрый мой брат! Ему было шестнадцать лет, и он уже ясно видел цель своего пути. В словах, которые он тщательно подбирал, беседуя со мною, он также искал подтверждения своей вере.

Тогда его речи звучали для меня просто утешением. Со временем я поняла, что то был глас Истины.

Болезнь в корне изменила мою жизнь. Мои мысли. Желания и надежды матери, связанные с моим будущим. Наконец, меня самое. Я уже не была больше живым и веселым ребенком, каким знал меня покойный отец. Я привыкла к спокойствию. Движения мои стали медленны и осторожны.