Читаем Петербург - нуар полностью

Когда Цукатов и Челноков остались в кабинете одни, Челноков, отбросив «Journal of Ornithology», тут же выскочил из своего закутка, как мыло из рук. Разумеется, он слышал весь разговор и, само собой, был истомлён молчанием.

— И что ей померещилось? — удивился Цукатов. — Нормальный, чёрт дери, мужик.

— Здогов, как козлоногий Пан, — согласился Челноков. — Хотя, если подумать, все мы немного больны. Вот китайцы — они у медведя шкугу не бегут. Им желчный пузыгь нужен… э-э… и зачем-то лапы. Затейливый нагод. Кстати, знаете, почему в наших кгаях нет китайских кладбищ?

— Вы говорили уже — они в своих ресторанах людей покойниками кормят. — Обычно Цукатов тактично выслушивал истории Челнокова по нескольку раз, но сейчас решил не деликатничать. — Самой бы Лере нервы подлечить. Я раз на кафедру с собакой пришёл, она так перепугалась — чуть на стол не вскочила.

— Женщины вообще гогаздо больше мужчин боятся собак, — обобщил Челноков. — Потому что собаки дают им повод: ведь в духа́х женщин — кошки.

Три недели спустя Цукатов, только что вернувшись с Вологодчины, где пропадал кряду несколько дней, рассказывал в кабинете Челнокову историю медвежьей охоты. Рассказ был красочен, многофигурен, эпичен и невероятен, как «Илиада». Вот его телеграфная фабула. К берлоге подошли на лыжах. Цукатов встал за елью, от лаза в дюжине шагов. За ним неподалёку егерь с двумя лайками на поводке. Генерал тихонько пошёл вокруг берлоги посолонь, влево, чтобы место осмотреть, — медведь, если его сразу не убить, как только он на собак бросится, всегда бежит от лаза посолонь. Генерал, значит, ушёл, а Цукатов снял лыжи и принялся осторожно обтаптывать снег — стоять у берлоги надо крепко, чувствуя под ногами землю.

Но медведь их, видно, загодя услышал — чутко спал, — хотя охотники шли тихо и против ветра. Егерь ещё собак не спустил, а медведь как выскочит — здоровый, лохматый, голову к земле пригнул, грудь закрыта… Тут если и выстрелишь — с первой пули не убьёшь, а у Цукатова на ружье и курки не взведены… Хорошо, медведь не прямо на них с егерем ломанул, а по лыжне кинулся вслед генералу. Егерь сразу собак спустил, да и Цукатов наконец пальнул, но уже в угон. Потом, как выяснили, в самый зад жаканом уязвил зверя. Тут и лайки подскочили — давай его цапать за ляжки… Косолапый разъярился. Ну и генерал не оплошал. В итоге меткий выстрел остался за ним. Цукатов привёз медвежатины, а шкура в качестве трофея по праву отошла стрелку.

Челноков слушал жадно. Впоследствии он из чужих историй складывал свои и пересказывал в иных компаниях — уже как случаи из собственного опыта. Такой характер.

За окном всё вновь было бело, и только чёрная вода Мойки по-прежнему не давалась зиме в ледяные лапы. Замело снегом крыши. Запорошило крылышки Гермесова кадуцея на шпиле торгового дома и стеклянный купол атриума. Но Исаакий и игла Адмиралтейства сияли неугасимо золотом в серых небесах.

— Да, — вспомнил между прочим Челноков, — у нас опять студент пгопал. Э-э… С пегвого кугса. Уже месяц как, а хватились недавно… Думали — домой вегнулся, в Сланцы, а его и там нет. К декану следователь пгиходил.

— На этот раз, наверно, инопланетяне… — Цукатов близко к сердцу известие не принял — мыслями он был ещё у берлоги.

— И Демьян Ильич вчега пго тганспогт спгашивал. Чучело ему уже домой доставили — можно вывозить. Надо бы договогиться в гагаже…

— Что ж он Лере не сказал? — удивился Цукатов.

— У Легы и Демьяна Ильича, так сказапгь… э-э… взаимоисключение, — напомнил Челноков. — И потом, она со своим гемонтом вечно на одной ноге — то ей сантехника встгечать, то ламинат смотгеть, то потолок… Гемонт, — вздохнул Челноков, вспомнив про перестройку собственного кабинета, — это вам не кагамельку гассосать.

Цукатов резко двинул углами губ в знак того, что всё понял. Да, надежды нет ни на кого — в его отсутствие стоит любое дело… Накинув на плечи дублёнку, Цукатов твёрдым шагом человека, знающего себе цену, без проволочек отправился в гараж.

Во сне страус цапнул Демьяна Ильича за палец. Демьян Ильич охнул и проснулся от боли. Палец был невредим, но где-то внутри, под кожей, быстро тая, всё ещё пульсировало воспоминание об эфемерном приключении. Не сон — сапоги всмятку…

Некоторое время Демьян Ильич лежал неподвижно. Потом повернул голову к окну, и шею тут же полоснул ожог — потревоженная царапина горела наяву. «До чего же, право дело, случаются вредные коготки…» — поморщился мечтательно Демьян Ильич. Ничего, теперь уже не цапнет. Будет стоять — красивая, гордая, глупая, — а он будет на неё поглядывать… В кладовке, крепко скрученный, тихо ворочался материал. Отдавать на сторону будущее изделие Демьян Ильич не собирался. Так за него, конечно, хороших денег не взять, но тут особый случай. Да, совершенно особый… Бывало, он выгоду и прежде упускал, а после всё равно оставался доволен, что решил по-своему. Такая натура — не жалел о том, что сделано по воле.