Инга повернулась, бежит к двери передней. Кароль, смеясь, раскрывает руки, загораживая ей путь. Вздох аккордеона сопровождает этот жест. Инга останавливается, смотрит на него с отчаянием и ненавистью.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Там же, тремя часами позднее. Я н  рассеянно подкладывает дрова в печку. Мрачный  И е р о н и м  сидит у стола в шапке и шинели. П а в е л  и  К а р о л ь  в шинелях, с вещевыми мешками и скатанными одеялами на плечах. На груди у Кароля аккордеон.

П а в е л (Иерониму). Ну как, старик? Идешь с нами или остаешься?

И е р о н и м (нерешительно). Вы меня знаете — я всегда с большинством, но…

К а р о л ь. Какое там «но»? Все ведь ясно.

И е р о н и м. Вроде бы ясно, только тащиться сейчас, в темноту, не очень хочется. А здесь тепло, светло, постель приготовлена… Хорошо бы поужинать, а? Может, до завтра отложим?

П а в е л. Твое дело. Мы с Каролем плюем на все это. Там, где свинство, нас не ищи. Мы люди простые, откровенные — что мое, то твое.

К а р о л ь. Да, мы с Павлом не останемся ни минуты. Раз мы лишние, напрашиваться не будем. И не будем мешать подхалимам и лицемерам…

П а в е л. Решай скорее. Подождем тебя несколько минут на улице. (Идет в сторону передней.)

К а р о л ь (остановившись на пороге). А патефон?

П а в е л. Пес с ним! Пусть заводят. Нельзя же всухую — девочки любят слушать эдакое лирическое, музыкальное… с настроением. Понимаешь ты, серость, мужик неотесанный? Аргентинское танго…

Павел и Кароль уходят.

Я н (швыряет полено на пол). А ну их к черту!

И е р о н и м (резко встает). Пойду с ними. А ты не ругайся и не удивляйся. Я сразу почувствовал, что ничего хорошего из этого не получится. Потому что, в сущности, я не люблю — к дьяволу! — не люблю чужого запаха. К тому же — теперь я в этом уверен — мы не имеем права защищать своих врагов. Этим мы разрушаем нашу солидарность. Вот именно, нашу солидарность! Жаль, что ты этого не понимаешь! (Берет в углу свой вещевой мешок.) Когда поймешь — разыщи нас и перебирайся.

Я н. Зачем?

И е р о н и м. Ну тебя к дьяволу! Не успел выбраться из лагеря и уже надломился. Странствующий рыцарь! Солидарность — вот что главное. Подумай об этом. Будь здоров! (Уходит.)

Я н  идет к двери, которую Иероним оставил открытой, захлопывает ее и возвращается на середину комнаты. Из глубины квартиры слышится хохот Люцци. Ян смущенно оглядывается, и взгляд его задерживается на стоящем у стены манекене; Ян подходит к нему и смотрит с насмешливой улыбкой.

Я н. Ну и как? Что скажешь, витринная Галатея? Ты, наверное, многое видела сквозь свое стекло. А вот теперь очутилась в самой гуще обезьяньего цирка. Да, моя красавица, Михал прав, мы вернулись к прежней лжи. Сама видишь… К счастью, ты свидетель, который нас не выдаст… (Ходит вокруг манекена, осматривает его со всех сторон. После паузы.) Эге! Может, это ты смеялась только что надо мной? (Смотрит в сторону левой двери.) Нет, это та, младшая… (Манекену.) При этом освещении ты действительно как живая. Однако у тебя то преимущество перед живыми, что при тебе по крайней мере можно не бояться собственного голоса. (Как бы прислушиваясь.) Вот именно! Это же поразительно — слышать свой голос и не бояться, что кто-то немедленно ответит, подтвердит, возразит… Ты не представляешь, как я стосковался по беседе с кем-то вроде тебя! (Бросает взгляд в сторону двери.) Или по молчанию с кем-то вроде них… (Манекену.) Тебе не понять, что значит в течение пяти лет быть только хористом. Частичкой в общем гаме! Где тебе! Ты не можешь этого знать, ты в своей витрине всегда была одинока. (Снова смотрит в сторону двери.) Так же, как та в своем неведении. Ну, что скажешь? Это хорошо, что ты не можешь сомкнуть ни на мгновение своих миндалевидных глаз. Смотри в оба… Там, где нет судей, нужны хотя бы свидетели.

Слева входит  Л ю ц ц и  и некоторое время наблюдает за Яном.