Естественно, наши выводы о немцах могут быть разной точности и полноты, и здесь все зависит от интуиции, правильности мышления, честности, наконец, таланта писателя. Но только в одном случае эти выводы будут позитивными, плодотворными, — если они будут сделаны на основе анализа широких процессов, происходящих в коллективном сознании наших народов! Я хочу этим сказать, что и мы в Польше, точно так же, как и вы у себя в Германии, стоим перед лицом больших задач национального воспитания. Вот уже пять лет прогрессивные силы в нашей стране ведут неслыханно тяжелую работу по преобразованию не только конституционных, экономических и общественных форм, но и по преобразованию сознания широких масс нашего народа. История и старые общественные отношения наслоили в их душе и сознании столько предрассудков и фальшивых оценок, нанесли столько травм, что можно открыто говорить о настоятельности переворота мышления, о внедрении в сознание интернационализма, опирающегося на подлинный народный патриотизм, свободный от шовинистической истерии. Этот переворот уже происходит, и рабочий класс вместе с передовой интеллигенцией являются его главной преобразующей силой.

Именно из волн этого исторического процесса, происходящего в сегодняшней Польше, родилась моя пьеса о немцах, поскольку вопрос об отношении к немцам в нашем обществе продолжает быть одним из главных показателей коллективного мироощущения и мышления.

«Зонненбрухи» — это не только еще одна театральная пьеса, хорошая или плохая. Это, как мне видится, определенный общественно-политический и моральный акт, попытка поляка продраться сквозь густую мглу нашей памяти о гитлеровской оккупации. Если эта попытка оказалась возможной уже спустя четыре года после войны, то это прежде всего выражение происходящих у нас перемен, тех перемен, на историческом пути которых силы прогресса в Польше встречаются — и должны были встретиться! — с силами возрожденной Германии.

Тысячи вчерашних Иоахимов Петерсов мужественно сражаются сегодня на передней линии, на самом горячем участке общего для всех нас фронта борьбы за будущее человечества. Так пусть же этот факт будет решающим в последнем, уже не театральном, а историческом эпилоге реальной до недавнего времени драмы всех немецких зонненбрухов.

ЕЩЕ О «НЕМЦАХ»{18}

Начнем с названия, поскольку именно оно вызвало больше всего возражений и недоумений.

Публикуя весной 1949 года в журнале «Одродзене» первый акт моей пьесы, я воспользовался первоначальным условным названием «Немцы — люди». Уже написав пьесу целиком, я понял, что оно не выражает достаточно точно содержания произведения. Это не означает, что в ходе работы я отошел от первоначального замысла, не означает также какую-либо «нечеткость концепции» пьесы. Дело, скорее, в том, что формула «Немцы — люди» определяла попросту исходный пункт, с которого я начал разрабатывать данную тему, и в этом смысле она несомненно обладала определенной полемической остротой, полемической в отношении трактовки в нашей послевоенной литературе (и не только нашей) немецкой проблемы и немцев, трактовки, сводившейся почти исключительно к показу страданий, травм и чувств. Литературный образ немца в наших романах, повестях, пьесах и фильмах на тему оккупации был образом скорее сатанинским, чем реалистическим, образом очень слабой познавательной ценности или вообще лишенным ее. Были жесты и выражения лиц, действия и поступки, но не вскрывались мотивы действий, внутренний механизм «функционеров преступлений», тот механизм, который использовался гитлеровским империализмом в своей чудовищной игре.

Этот ведущий к опасным упрощениям метод следовало каким-то образом преодолеть, особенно по мере того как с течением времени начала вырисовываться непреодолимая потребность поисков идеологических и практически-политических концепций решения «немецкой проблемы» способом, полезным для мира во всем мире и для жизни народов — соседей Германии. В основу этой концепции должна быть также заложена необходимость создания определенной психологической настроенности у народов, переживших гитлеровскую оккупацию.

И вот название «Немцы — люди» означало для меня некий исходный пункт попытки отойти в литературе от плакатного портрета «лающего немца» и поставить перед собой вопрос: как они «это» совмещали со своей обычной человеческой жизнью там, в своем рейхе, среди своих жен, родителей, детей? Какими они были между собой, когда их не видели наши глаза? Не гитлеровская дрессированная бестия, член национал-социалистской партии, кадр террористического аппарата, а обычный, «нормальный» немецкий человек, — каким он, собственно, был, и в чем заключалась его вина?